Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Беспокойство охватило меня, захотелось потрясти великана за плечи, чтобы вспомнил еще что-нибудь. Но этого не понадобилось, Огюстен выставил указательный палец и добавил: – Вот что еще: мсьё Годфруа документы на дом у нотариуса оставил. Дарственную. Но с условием: если за три месяца никто за ней не явится, все распродать к чертовой матери на благо церкви.
– И кому оставил? – не скрывая волнения, поинтересовалась мадам Рашаль.
Огюстен обвел нетрезвыми глазами присутствующих.
– Сейчас пну его, честное слово! – фыркнул Этьен
– Не надо меня пихать, я чувствительный.
– Мне от него ничего и не нужно! – вспыхнул тот.
– Да, нам не нужно, – подхватила я.
– А мне нужно, – встряла Антуанетта.
Клодин тут же заныла:
– Хочу домой, хочу к па-а-апе…
Мадам Рашаль медленно встала из-за стола, подошла к сыну и положила руку ему на плечо:
– Этьен, мальчик мой, ты должен забрать эту дарственную.
– Разве теперь не здесь наш дом? – поморщился Этьен.
– Эта лачуга ничто по сравнению с Перужскими хоромами. Там наша родня, друзья, вся жизнь осталась. Твоим сестрам он нужен.
– Но дарственная не на мсьё Этьена, – разумно вставил Огюстен, подперев здоровенным кулаком подбородок: – Хотя… если он будет назначен опекуном девочек или их поверенным, то сможет забрать документ чинно, по закону.
– О, благодарю вас, мсьё Марешаль, за ценный совет! – поклонилась ему матушка.
Я еле сдержала желание ее придушить. Ишь, расквохталась – одного дома ей мало! Неужто она не понимает, что отправлять Этьена в логово чернокнижника – равнозначно тому, чтобы лишиться сына, а не какого-то там дома! И вообще, сбежав от мужа, она уже от его имущества отказалась, так чего же теперь за чужим богатством гнаться?
Я сжала руку Этьена.
– Милый, это ловушка, – заглянула я ему в глаза.
– Знаю, – ответил он, желваки заиграли на его скулах.
– Сыночек, неужели тебе все равно, что сестры твои без наследства останутся? Мы и тебя не обидим. Ежели туда вернемся, этот дом на тебя перепишу. Сразу же. Будет, где жить вам после свадьбы.
– Это опасно, – проговорила я, чуть не плача. – Не езжай.
– Да, это опасно.
