Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
И музыканты дружно проследовали во двор вслед за Огюстеном. Такого праздника я не видывала отродясь. Вино и доброе застолье наполнило сердца и желудки самыми теплыми чувствами. Куда исчезли утренние недомолвки и сомнения? Еще не спустился на землю темный вечер, а мы, взявшись за руки с мадам Рашаль и Неттой, пустились в пляс. Этьен, Огюстен и скрипач с носом, достойным королевского сокола, подбоченившись, вышагивали перед нами в контрдансе. Плясали и слуги. Потом, чтобы отдышаться, мы повели хоровод под плавные мотивы гавота.
"Мы не присели даже после пяти танцев, когда барабанщик, тарабаня пальцами по инструменту, запел бретонское буррэ.
Служанка принесла крем-брюле. Я поднесла ложечку со сладким лакомством к губам, и вдруг Огюстен, по-медвежьи оттеснив от меня волынщика, пьяно улыбнулся и сообщил:
– Не поверите, мадемуазель Абели, кого я видел в таверне в Тоннэре!
– Кого? – насторожилась я.
– Парня из Перужа – того, что привратником служил у мсьё Годфруа.
– Себастьена? – ахнула я.
– Себастьена? – подался вперед Этьен.
– Его, – кивнул великан. За столом все замолчали, а Огюстен продолжил рассказывать заплетающимся языком: – Так он мне что рассказал! Что вчера только пристроился слугой к проезжему господину. Не помню, как там его… прево Курпе, нет, Корбе… или Курвэ… Черт побери, совсем вылетело! А почему? Потому что мсьё Годфруа привратника своего выгнал.
– А куда?! – хором воскликнули мы с Этьеном.
– Шут его знает, – пожал плечами Огюстен и уставился хмельными глазами на тарелку скрипача, что сидел перед ним.
