Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Завтра, по дороге на казнь… Мы попытаемся…
Этьен посмотрел на меня с нежностью и пронзительной мудростью человека, который уже узрел смерть. Черную, в балахоне, с пустыми глазницами и вытягивающей душу тоской. Просунув кисть через решетку, Тити провел ладонью по моим волосам:
– Милая преданная девочка… Знаешь, таких больше нет на свете. Ты и без дара светишься… Спасибо, что была со мной эти несколько дней. Самых счастливых в моей жизни. Столько волшебства у других и за жизнь не бывает. Мне повезло.
– Этьен, – плакала я, – я сделаю все… Я спасу… Я люблю тебя!
Он устремил взгляд к небесам:
– …уже завтра.
– Этьен…
– Эй, Марешаль, – окликнул он великана.
Тот подошел, и Этьен кивнул ему:
– Огюстен, дружище, береги ее. Я видел твое облако, светлое, как зелень у молодого дуба весной. А потому уверен, ты добрый и порядочный. Могу тебе ее доверить. Она маленькая. Защищай ее, Марешаль, слышишь? Поклянись.
– Обещаю, Этьен, – Огюстен крепко пожал протянутую ему руку.
Этьен кивнул.
– Свидание окончено, господа, – заявил стражник, и указал нам алебардой на выход.
Отчаяние мелькнуло в глазах Этьена, и он потянулся ко мне. Забыв обо всем, я приникла к его губам, словно им можно было надышаться…
* * *Соленый от крови привкус поцелуя жег мне губы и заставлял держаться. Из последних сил. На грани возможного.
Внутри меня все дрожало, и страх застил мне разум, но я не думала сдаваться.
– Зачем же кричать, синьорина? – отмахивался пухлыми ручками от меня сицилиец. – Маэстро Салтыков вернется. Вот-вот вернется. Со дня на день.
– Мне не нужно со дня на день! – с рыком наседала я. – Он мне нужен сейчас! Здесь! Пронто, черт вас подери!
Но ничего путного от Франческо Прокопио мы так и не добились.
Из Латинского квартала я бросилась в гостиницу, где расположился чернокнижник.
– Казнь назначена на завтра! – лишь невозмутимо кивнул.
Я подлетела к мсьё Годфруа, взлохмаченная, сумасшедшая, будто фурия:
– Вы помните, помните наш уговор?!
– А ты? – просто спросил он.
– Не волнуйтесь, помню. Спасите Этьена. И я буду вашей женой! Буду, слышите?!
Чернокнижник странно посмотрел на меня, разгладил торчащие щеткой усы и вкрадчиво сказал:
– Хорошо.
