Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
В подтянутом слуге в форменной ливрее не узнать было перужского привратника, который еще месяц назад с добродушной ленцой впускал и выпускал посетителей лекаря.
Чинно поприветствовав, Себастьен проводил нас в роскошный кабинет прево Корбэ. У самой двери он слегка улыбнулся мне и на ухо шепнул:
– Моник увидите, шлите привет… и поцелуй…
Я непонимающе хлопнула ресницами. Моник? При чем здесь Моник? Себастьен украдкой многозначительно подмигнул, а затем опять изобразил на лице неприступную серьезность. Когда двери кабинета бесшумно закрылись, остроносый прево в черной мантии и длинном каштановом парике предложил нам сесть.
Но едва я начала говорить, он перебил меня:
– Как вы сказали, Этьен Годфруа?
– Да, Годфруа, – с придыханием ответила я, – Этьен.
– Если вы пришли просить свидания перед казнью, для этого не обязательно было обращаться ко мне, – надул губу чиновник.
– Нет, ваша милость, – подался вперед Огюстен, – мы хотели бы узнать, как можно помочь мсьё Этьену. Возможно, вы порекомендуете нам адвоката или судью, который занимается его делом…
– Зачем же судья, если суд только что завершился? – сложил руки на животе мэтр Корбэ.
– Как?! – хором воскликнули мы с Огюстеном.
– Позвольте, – сбиваясь, проговорил великан, – но разве суды проходят так скоро? Разве они не проводятся публично?
Мэтр пожал плечами:
– Здесь было особое указание. Да и дело-то пустячное. Свидетели надежные, пара добропорядочных граждан и бургундский марешоссе. Обвиняемый признался в злодеянии. Казнь состоится завтра.
– Как… завтра? – переспросила я внезапно пересохшими губами, сминая скрюченными, окаменевшими пальцами верхнюю юбку.
– В одиннадцать часов утра, – невозмутимо ответил прево. – На Гревской площади.
– Но… отчего же… так быстро? – не могла поверить я. – Разве бывает… так быстро?
– Вы видели толпы по дороге сюда, мадемуазель? – сердито поинтересовался прево. – Видели. Так вот. Камеры надо освобождать, а народ чем-то занять. Народ взбаламучен и жаждет крови. Потому получит ее завтра, на Гревской площади.
– А как же апелляция? Я подам прошение о помиловании Его Величеству, у меня завтра аудиенция с королем, завтра… в Версале… – бормотала я, чувствуя, что время вот-вот остановится. Слезы покатились по моим щекам. Кто-то взял меня за руку. Наверное, Огюстен.
– При всем уважении, мадемуазель, помилуйте, какая апелляция, если все ясно, как Божий день? – ответил прево. – Подсудимый признался в хладнокровном убийстве.
