Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Всё игрушки тебе! Судьям или инквизиторам тоже будешь лепетать: «Простите-извините, я не знала»? Ты хоть представляешь, что грозит обвиняемым в колдовстве? Дыба, плети, испанский сапожок, железное кресло, утыканное шипами. Хочешь голой в колодках сидеть на площади? Или в огне корчиться, а? Хочешь?!
Меня затрясло. Я не могла и слова вымолвить.
– И зачем я взялся тебе помогать? Скажи. С таким же успехом я мог набить свою подушку порохом, поджечь фитиль и ждать, бабахнет или нет.
– Простите, мсьё, больше не буду.
– Не будешь. По крайней мере, несколько дней можно пожить спокойно, – кивнул лекарь. – Выплеснула всё на-гора́. Теперь на покойницу похожа. Ну и как, хорошо тебе? Результатом довольна?
– Нет, – всхлипнула я. – Ноги не ходят, руки плохо слушаются, болит всё. Очень.
Мсьё Годфруа, казалось, смягчился и обхватил моё запястье. Послушал и лишь покачал головой.
– Мсьё, а я смогу снова ходить?
– Сможешь.
Лекарь сел на кровать, оттянул мне нижние веки, потрогал пятнистые руки, расшнуровал корсаж и потянул белую рубашку.
– Мсьё, зачем…
Я вспыхнула, сердце забилось от смущения. Если бы могла двигаться, уже бы спряталась под кровать.
– Молчи, дурная. Я тебе не мужчина, я – врач. Я должен тебя осмотреть.
Он стянул с плеч рубашку, оголив мне шею и декольте. Надавил пальцами на грудную клетку. Я взвизгнула.
– Позволь догадаться: тут у тебя ничего не было. Вот этого багрового пятна?
– Мне не видно, мсьё, – втянула я в себя воздух. – Но раньше кожа была чистой.
– Этьенов шрам на себя перетащила, – заметил лекарь. – Странно, с ожогом Софи такого не было. Надеюсь, пройдёт.
Он сбросил мои башмаки, ощупал ноги, снова покачал головой и направился к двери.
– Отсыпайся, отлёживайся. А мне надо работать.
– Мсьё, – умоляюще воскликнула я, – а иголку в лоб… или какое-то средство, чтобы не так болело, вы разве не дадите?
Лекарь прищурился.
– Терпи, раз самовольничала.
У меня всё оборвалось. А на что я надеялась? Лучше б уже придушил, что ли…
Но мсьё вдруг сжалился.
– Ладно, сейчас принесу иглы и отвар.
Он дёрнул ручку двери, и в комнату ввалилась моя тётушка.
– Моник! – радостно вскрикнула я.
Тётя раскраснелась, разулыбалась, еле удерживая тюк под одной рукой и мешок – под другой.
– Ой, здрасьте, здрасьте. Я сюда, а вы отсюда. Зато я с полными руками – к прибыли.
– Ах, чертовка, ты всегда кстати, – расцвёл лекарь. – Куда запропастилась?
– Дома задержали: муж, малышня. Крик, гам, тарарам.
