Автор
Ленинград, 1961 год. Сторож Сергеич мирно лежит в траурной рамке на столике в Эрмитаже, его сердце точным ударом было сломано. Перед глазами стеклянного Сергея — мир через призму паспортной фотографии, где он выглядит непринужтенно и цинично чистым.
— Абигайл, Абигайл, — повторял он, подминая под себя хрупкое беспомощное тело. Потом впился губами в ее губы, ощутив пьяняще горьковатый вкус. И трудно было понять, был ли это вкус крови или только что выпитого рома. Девушка отвернула лицо, и он увидел на левой стороне тонкой шеи три родинки, расположенные как звезды Большой Медведицы в месте перехода от ковша в рукоятку. Белая кожа и эти родинки сулили новые открытия и распалили его еще больше."
"Пальцы, путаясь в застежках, лентах и крючках, пытались добраться до нежного тела, но черт бы побрал эти запутанные преграды! Дрейку еще никогда не приходилось разбираться в подобных хитросплетениях: женщины, с которыми ему доводилось иметь дело, раздевались сами, и, как правило, вся инициатива исходила от них, да и с пленницами церемониться не приходилось.
Он выхватил из ножен кинжал и принялся освобождать Абигайл от одежды с тем любопытством и горячечным нетерпением, с каким вскрывал этим самым клинком только что извлеченную ныряльщиком из моря раковину-жемчужницу… Дело сразу пошло на лад: лопались завязанные ленты, хрустя отлетали крючки, с треском поддавалась острому лезвию дорогая ткань… Мгновенье — и раковина раскрылась, открывая алчущему взору самую прекрасную из виденных Дрейком жемчужин… Хрупкое белое тело раскинулось на его холостяцкой кровати, тонкие руки закрывали лицо, маленькая грудь нервно вздымалась, сдвинутые ноги дрожали от напряжения, густой треугольник волос обреченно ждал, когда его сомнут…
Только теперь он сообразил, что ему самому следует раздеться, хотя бы скинуть ботфорты.
Завязалась схватка с криками, стонами, неразборчивыми возгласами и кровью. Ее пират пролил немало — на палубах, городских мостовых, песках Карибских островов и в портовых тавернах. Но впервые капли крови юной девушки оросили простыню его кровати.
Когда все закончилось, он бессильно отвалился в сторону, против обыкновения не испытывая желания немедленно отделаться от партнерши, как насытившийся человек без сожаления уходит от стола.
