Ей виделось нечто иное для попранного в лучших чувствах и несправедливо обвиненного Григория, и она мужественно продралась через строфы байроновского «Паломничества Чайльд-Гарольда», за исключением тех моментов в тексте, что Марья не совсем поняла, и некоторых деталей, это было ближе к образу, придуманному ею для Григория Вершинина, но тоже не совсем то – с властями он вроде бы не конфликтовал, а так вполне – ученый, утонченный, красивый и гонимый, да к тому же Вершинин уехал на край земли… Тут, правда, в произведение еще одна неувязочка прокралась, совершенно неуместная с ее точки зрения – с женским полом. В Марьянину версию никакие чужие женщины не вписывались – лишнее это.
И мы пошли иным путем – рыдали над мультиком «Красавица и Чудовище», перечитали «Горе от ума» грибоедовское, это уже как-то ближе к теме, зачитывались романической английской литературой девятнадцатого века: особенно Джейн Остин и Шарлотта Бронте пошли под это дело за милую душу…
И вскоре совершенно охладели к данному предмету.
Потому как с Григорием Вершининым, по сути, ничего такого особо страшного и не случилось – ну наговорили на него родственники двадцать восемь бочек всякого, ну и что? Не арестовали же его, уехал и уехал, работает себе где-то. Вон дед сказал, что Вершинин даже статью научную напечатал в журнале, очень сильную и яркую, у них в НИИ все хвалят. Да и родители, и бабушка Григория на его стороне. Так что у героя все в порядке, а романической литературы для Марьяны наступил явный перебор, к тому же защищать Григория, как оказалось, не требуется и становиться на его сторону против всего мира тоже, а это уже неинтересно – нет должного драйва и героического отречения.
И она как-то совсем отошла от этой темы, посчитав, что всю возможную солидарность с Григорием Вершининым уже проявила. Опять-таки непонятно было, с чем там солидарить, но Марьяна твердо и честно объявила его бабушке Глафире Сергеевне, что ни на секундочку и ни капельки не верит в его виновность, и если его будут обвинять и притеснять родные, она встанет на его сторону и защиту.
– Я должна была вам это сказать, чтобы вы знали. Так будет по-честному, – очень серьезно сообщила Марьяна Глафире Сергеевне.
– Спасибо, детка, – улыбнулась та.
И Марьяша почувствовала себя человеком, исполнившим свой долг в полной мере. И отодвинула дела семьи Вершининых куда-то в самый дальний угол своего сознания.
А позже с ней случилось увлечение, изменившее всю ее жизнь, – нет, не мальчиком, а… ткачеством.
