В столе заходит молодой человек с кухни, в руках — жареный кусок мяса. Несмотря на начавшийся ужин, она продолжает нерешительно говорить, взгляд проникновенно оценивая его решение остаться. Передо столом лежит гарнир из спаржи, хотя герой не любит этот продукт, но старается принять и даже полюбить то, что она готовит....
— Совсем ты Филю не жалеешь."
"— А с чего мне его жалеть? Он, что, счастье свое зубами выгрызал? Ему сорок… сколько там? Он разведен, самостоятелен, у него двое детей. А еще у него охеренная баба, которая никоим образом не претендует на его свободу и не зависит от него материально! Ему в жизни ни черта больше не надо. С чего ради его жалеть? И не спорь! Не рассказывай мне, что он долго тебя добивался. Не хочу слушать этот бред. Ничего он не добивался, просто Настя решила, что Филя ей подходит, поэтому Филя с ней.
И не думаю спорить. Мы с Филиппом не живем вместе, а только встречаемся, потому что я искренне не понимаю, зачем нам жить вместе. Замуж за него я не собираюсь, о детях речи нет. У меня работа, довольно плотный график, бешеный ритм жизни, свои привычки, и я ненавижу готовить для кого-то завтрак. Мы не устраиваем друг другу глупых сцен ревности и легко можем обо всем договориться. Я называю это зрелыми отношениями, а Тося почему-то похеризмом.
— О чем беседовали?
— Обо всем понемногу.
Смеется и Тоська. Тоже ржет во весь голос, запрокинув голову.
— И ничего не ёкнуло?
— А что у меня должно было ёкнуть? Ты про ревность? После стольких лет про ревность говорить глупо.
— Глупо ждать, что ты заревнуешь Фильку. Леднёв — другое дело. Мы же помним, сколько слез было из-за него пролито, сколько соплей на кулак намотано. — Тося изобразила красочный рев: — А-а-а-а-а! Ледн-ё-ё-ё-ё-в!
— Так что ж мне еще делать было? Молодо-зелено.
Коротнуло. Прошибло. Прошли годы, и мы изменились. Но у нас осталась память. От нее никуда не деться. Память воскрешает не только картинки прошлого, она воскрешает и чувства.
Пока жива память — есть чувства.
— И что ж ты ему посоветовала?
— Вернуть девочку. Она скоро все поймет и успокоится, молодая еще.
— Ты в это веришь?
— Конечно. Иначе я бы ему этого не говорила.
Не верю я в это. Не успокоится его Сашуля. Она не понимает его и не поймет. Чтобы понять Никиту, нужно знать того Леднёва. Другого. Моего. А моего Леднёва больше нет, я его убила. Сама. Я наблюдала смерть его души. Как сейчас помню его лицо. Тогда он смотрел на меня и мечтал услышать ложь. Мой борец за правду требовал, чтобы я ему солгала. Помню его серо-зеленые глаза.
