Автор
Золотой браслет в коробочке синего бархата. Юлька, двадцати двух лет, весела и беспечна, с каштановыми волосами до плеч и талией, которую можно обхватить руками. Грудь размером второго класса украшена элегантной змеиной татуировкой вокруг бедра. Она улыбается бездонными темно-голубыми глазами — именно на их свете искренности и ясности можно любоваться. У уже счастливой Лариной — этот необычайный подарок....
— Я с тобой, дрянь, разговариваю, — хватаю ее за плечи и встряхиваю, как тупую куклу.
— Отпусти, мне больно, — Марина пытается вырвать.
— А мне по-твоему не больно? — ору, как потерпевший, — я тебе верил. Думал, ты надежная, верная. И что в итоге? Предетельница!
В этот момент она сверкает в мою сторону яростным злым взглядом и, как-то умудрившись, вырваться из моих рук, отвеивает мне пощечину. Звонкую, хлесткую, злую.
Я в оторопи смотрю на эту женщину и не узнаю. Это не моя Марина! Моя Марина тихая, спокойная, никогда не мешается под ногами, всегда всем довольна и счастлива.
Жена тем временем натягивает сапоги, хватает свою куртку и выскакивает на лестничную площадку.
— Ну и вали к черту, потаскуха! — ору ей вслед.
С такой силой захлопываю за ней дверь, что по всей квартире жалобно звенят стекла.
Сука. Сука. Сука!
Меня просто выворачивает наизнанку. Бью кулаком по стене. Один раз, второй третий. Бью, не обращая внимание на боль, на то, что на костяшках выступает кровь. От злости аж тошнит.
Не понимая, что делаю несусь в нашу комнату, как разъяренный бизон замираю на пороге, бешенным взглядом водя по сторонам.
Мне кажется этого мало. Хватаю пестрые бумажки и рву их, получая просто звериное удовлетворение. Потом очередь доходит до вещей. Я распахиваю Маринин шкаф и вываливаю оттуда ее одежду, рву швыряю, рычу от ярости.
Как же я ее ненавижу!
Спустя полчаса дом похож на руины, словно по нему прошелся смертельный ураган, разламывая на осколки привычную устоявшуюся жизнь. Только легче мне не становится.
В груди по-прежнему клокочет и каждый вздох с болью, с сипом, доставляя мучение.
Пусть катится! Катится к чертовой бабушке и больше никогда не появляется в моей жизни! Я себе и лучше найду! Красивее. Моложе. Интереснее в сто тысяч раз, а она пускай валит в свою хрущевку, под бок к мамаше.
Я хватаю телефон и звоню Юльке.
Она отвечает не сразу. Говняется! Строит из себя обиженную. И когда я уже почти совсем озверел в трубке раздается прохладное:
— Я же сказала, не звони мне, Ковалев!
— Ты дома? — мне все равно, что она там питюкает.
— Да, но…
— Жди. Сейчас приеду!
— Сереж, — она что-то там еще удивленно мычит, но я уже не слушаю.
