Автор
В оковах его власти — это интригующий СИ-автобиографический роман, где запах сливок и свежих цитрусовых лимонов придает атмосферу неприступной сладости. В дремоте вы можете проникнуть в мир чужой мечты - о любви, которую можно испытать лишь во сне. Но здесь нет роковой барьер, и нет тягостного сравнения со старшинством. Здесь молодость расцветает без гнета разумных границ....
Я зашла в свою комнату и уселась на двуспальную кровать, переведя взгляд на единственную важную мне вещь. Книжный шкаф. И тут меня осенило, да так, что я резко вскочила и подбежала к ОЧЕНЬ дорогой и важной сейчас книге, вытянула ее и буквально покрылась потом, пока не нашла белый сверток, в котором находились деньги, переданные мне мэром за свое спасение.
—Нужно немедленно отдать, — произнесла я в пустоту, слабо понимая, как на самом деле это можно было бы сделать.
Уложив сверток в сумку, я принялась переодеваться в более теплые вещи, а спустя полчаса уже была на остановке, где хотела сесть на автобус, идущий на Спиридоновскую.
Деньги отдам после. Сейчас главным было удостовериться, что с отцом все хорошо.
Отец действительно лежал в больнице, причем не самой дешевой и не самой простой. Сюда попасть не так просто, как может показаться, но тут помогали. Если сравнивать с обычными медицинскими учреждениями нашего города, тут хотели помочь (пожалуй, это ключевое), делали это вполне успешно.
В кратком разговоре с врачом я уяснила одну вещь, что пересадки не избежать, а то, что происходило сейчас, всего лишь поддерживающая терапия, от которой выздоровления не наступит. Врач участливо улыбался и похлопывал по плечу, говоря, что пересадка печени — это не пересадка сердца, тут все намного проще и быстрее происходит восстановление с последующей реабилитацией.
С тяжелым сердцем я вошла в палату, глотая непрошенные слезы. Тут было все: и благодарность, и страх, и отвращение от самой же себя, а еще сожаление, что нас жизнь завела в такой уголок, где выхода не предусмотрено.
—Пап, привет, — дверь сзади захлопнулась, я жадно осмотрела пополневшую фигуру на кровати. Он изменился в лице, стал не таким бледным, в темных глазах появилась жизнь, пусть они так и были по большей части тусклыми, наполненными бесконечной грустью, что поселилась там после смерти мамы.
—Доча, — папа перевел внимательный взгляд на меня, и сердце дрогнуло. Усыпанное мелкими и крупными морщинами лицо на мгновение разгладилось.
Я слишком давно видела его трезвым, чтобы просто реагировать на подобное. Конечно, мысли о том, что папа мог бы попросить прощения, у меня не возникали.
