Не в силах больше сдерживать себя, крепче прижимаюсь к нему дрожащим телом, ощущая, как ткань платья начинает плотно обтягивать грудь, доставляя неудобства соскам, ставшим до предела чувствительными.
Но и эту проблему Адам также «слышит» и мигом решает: порывистым движением срывает лиф до талии и сжимает налитую плоть, терзая двумя пальцами заострившиеся вершинки.
– Боже… Да… – из горла вырывается очередной блаженный стон, и мой разум постепенно гаснет, уступая место животным инстинктам и ответному желанию познать, увидеть, испробовать его тело.
Руки сами ныряют под его пиджак, где тщательно исследуют всю поверхность торса, плавно спускаясь по каменному прессу к брюкам, мечтая лишь о том, чтобы эта чёртова ткань, отделяющая меня от его кожи, внезапно исчезла.
– Так сладко не стонут от прикосновений того, кто не нравится.
Он ласкает мою порозовевшую от возбуждения грудь, обводит ареолы, неторопливо сокращая диаметр кругов, в конце поглаживая соски большими пальцами, и плавно двигается по изгибам тела вниз, до сладостной боли впиваясь в мои ягодицы.
– И не целуют с таким жаром и страстью, как делаешь это ты.
Адам попеременно сменяет поцелуи на дразнящие покусывания, своим вкусом и запахом наполняя мою кровь взрывчатым сплавом, что напрочь выключает весь свет в голове.
Я сама не замечаю, как тянусь раскрытой ладонью к выпуклости на его брюках до тех пор, пока Адам в последний момент не перехватывает моё запястье.
– И уж точно не трогают так того, кого не хотят, – лукаво улыбаясь, Адам резко раздвигает мои ноги шире, отбрасывает шлейф платья на одну сторону и начинает чертить пальцем хаотичные линии всего в паре сантиметров от изнывающего от желания лона.
– А-а-а! – срываюсь на хриплый крик, одной рукой впиваясь в кожаную обивку сидения, второй – за Адама, не контролируя силы. – Что ты… делаешь? – рычу я, глядя на него затуманенным взором, без единого шанса свести колени обратно.
– Показываю, какая ты лживая похотливая сучка, – он произносит гадости, которые должны были меня разозлить и вернуть силы остановить происходящее, но его чувственный, густой баритон лишь подсыпает специй к остроте запредельных ощущений, что сжигают весь низ живота, норовя вот-вот выбраться наружу.
– Адам… Нет… – скулю я и вздрагиваю, прогибаясь в пояснице, непроизвольно подаваясь навстречу его пальцам, что словно вскользь задевают клитор через намокшую ткань трусов. Медленно, чувственно и, мать его, так невыносимо приятно, что терпеть больше не остаётся сил.