В сарае помимо сбежавших нашли ещё пятерых грязных до неузнаваемости девиц от восемнадцати до сорока возрастом. Три резвые пленницы, которые хотели сбежать, были найдены забившимися в угол оградки.
В доме мы нашли самое страшное.
Две беременные девушки с такими огромными животами, что жутко! Одна невменяемая, увидев нас, под кровать полезла и завыла протяжно. Вторая минуту зыркала и выдала:
— Убили его? Теперь меня убейте. Ни выродка его, ни мучений не хочу…
Пиндец полный. Я просто вышел из комнаты с таким грузом на сердце, что всё прочее показалось неважным. Вскоре выяснилось, что этот урод свою сперму пальцами в женщин засовывал, чтобы они ему ребёнка сделали. А их разрывало при родах и дети — гиганты мёртвые выходили. И зверское чучело всё не унималось. Продолжала пытаться тварь.
Сижу на брёвнышке подальше от всех, хлебаю виски из горла бутылки. Пусто внутри, больно и горько. Он их что скот держал… Как свет таких мразей терпит⁈ А, Дракон⁈ Ну где ты⁈ В небо светлое смотрю, солнце глаз слепит, облаков совсем нет. И Всадника тоже. Ответа мне не будет, да?
Во дворе продолжается суета. Солнечные лучи играют по ледяной глади, которая плитами стоит всё ещё вокруг дома. Тает понемногу вроде, а половина двора уже поплыла вместе с вырванным дёрном.
Пленниц собрали, перед которыми Имира выступила, мол, вы все свободны. А они сжались, да обратно в сарай поковыляли, поглядывая на лёд с недоумением. Воительницы же стали собирать дрова, таская к туше зверя всё, что может гореть. Что ещё не сильно мокрое. И, похоже, не для того, чтобы его зажарить да съесть. Целых три кучи под костры рядом с трупом начали возводить. Даже хромые и уставшие суккубки зашевелились, поддаваясь общей тенденции.
Соорудили мётлы из сухого хвороста, ещё и смели там весь мусор по кругу. И зачем спрашивается так стараться?
Лихетта ко мне подсаживается, когда все костры почти уже собраны.
Я даже не смотрю на неё, продолжая гипнотизировать наполовину выпитую зелёную бутылку.
— Чего нос повесил, воин? — Спрашивает аккуратно.
Сейчас мне кажется, судя по её поведению и рассудительности, ей лет сорок. Мудрая женщина.
— Если бы я знал, что эта мразь творит, он бы так просто у меня не сдох, — отвечаю, что на душе и лежит.
— Первый меч не должен удивляться такому, вдобавок ещё и раскисать, — слышу от неё. — Зло на Вита имеет множество форм. Ты молод, мир ещё предстоит увидеть. Только начинаешь окунаться в эту клоаку.
— Возможно, — хмыкаю.