В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
Поступок оказался опрометчивым, потому что нормально обедать я не могла: всё время думала, положено в кашу фашистское сало или нет. Стоило его выбросить, чтобы не корёжило от отвращения.
Через щели под крышей помещение насквозь продувалось ветром, и утром можно было, не размыкая век, определить, какая нас ждёт погода. Несмотря на начало июля, ночью я мёрзла под тонким армейским одеялом и поэтому спала, сжавшись в тугой комочек.
Но неудобство жилья не имело значения, если рядом находилась вода для стирки и её не приходилось возить в бочках к нашим корытам и чанам.
Присев на корточки, я бросила в воду перекрученную гимнастёрку, и речная вода мягко покачала её на своей спине. Сквозь желтоватую воду просматривались бурые косы водорослей и лёгкие стайки мальков, будто иголочки по дну рассыпаны.
— Знаешь, что водяные лилии называют одолень-травой? — спросила Вика. — Говорят, если цветок высушить и носить с собой, то он придаёт силу. Суеверие, конечно, но какое красивое!
Вика полоскала бельё рядом со мной.
Я потрогала сумочку с документами на груди: они — моя единственная память о доме, моя одолень-трава.
— А ты откуда знаешь?
— Я в кружок юных биологов ходила в Доме пионеров. У нас был замечательный учитель Иван Спиридонович. Такой, знаешь, старорежимный, в пенсне, с лакированным портфельчиком. Мы сперва смеялись над ним, а потом полюбили, как отца родного.
Я достала из реки гимнастёрку и опустила в воду бязевую нижнюю рубаху.
— Он остался в Москве?
— Не знаю. — Вика пожала плечами. — Сейчас и родных-то не разыскать: кто где по стране разбросаны.
— Это верно.
Я смотрела на другой берег, где несколько женщин косили пожню, и мысли снова вернулись к Сане, угнанной в Германию. Насколько же мы счастливее тех, кто оказался в оккупации или плену. Ничего не может быть страшнее. Странно, что во время войны можно говорить о счастье, но ведь только пережитое горе может стать мерилом счастья.
