В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
Троих из них вскоре неподалёку убило разрывом шального снаряда, а пока солдаты рыли могилу, тела лежали под куском брезента на почерневшем снегу.
По звуку двигателей я научилась различать марки самолётов и далёкий рокот танковых моторов. Вечером в темноте небо прошивали огненные строчки трассирующих выстрелов, похожих на шитьё чудовищной швейной машинки. Прежний ужас мне внушали только бомбёжки, и тогда я представляла, что внутри меня живёт смелость, совсем маленькая, на тонких ножках и с тонкими ручками.
По грудам окровавленной одежды мы, прачки, точно знали, когда шёл бой и насколько он был тяжёлым. Кровь, кровь, кровь — реки крови. Мне снились пропитанные кровью гимнастёрки и брюки, простреленные насквозь шинели, почерневшие от гари комбинезоны танкистов. Ободранными пальцами я тёрла их на доске, и моя кровь смешивалась с кровью раненых и погибших.
Сегодня с самого утра валил снег, поэтому бельё плохо сохло. Крупные мокрые хлопья мели на чаны с вываркой белья, в которых мужики баграми перемешивали кипящее серо-зелёное варево. Выскочив на минуту из палатки, я поймала в ладонь снежинку, которая тут же растаяла от моего тепла.
— Уля, отнеси бельё в гладильную, — попросил усатый дядька Иван Петрович.
С охапкой влажных кальсон я зашла в палатку к гладильщицам. В отличие от нашей постирочной в клубах пара гладильная дышала сухим жаром угольных утюгов, что стояли в ряд на раскалённых буржуйках. Негромко постукивали утюги по гладильным доскам, татарочка Фирида вполголоса тянула какую-то заунывную песню под стать ненастной погоде.
