И пусть учит удары, каждый день пускай отрабатывает, так ему и скажи, понял?
– О да, почтеннейший синьор, – снова поклонился Евклидос, провожая господина десятника скромным и благоговейно-почтительным взглядом, каким и надлежало слугам смотреть на благородных господ.
– Ага, ага, передам… как же! – едва «синьор Джегоро» скрылся из виду, Евклидос сразу же осмелел, на глазах превратившись из забитого бестолкового служки в довольно-таки развязного подростка себе на уме.
Даже походка парня изменилась, став куда более раскованной, а уж манеры – толкался, плевался, ругался – правда, и толпа на рынке, куда Евклидос свернул, собралась немаленькая, и все толкались, плевались, ругались… да еще и дрались! Не успел юноша протиснуться в узкую, меж домами, арку, как тут же получил тумака от какого-то крестьянина, безуспешно пытающегося приткнуть хоть куда-нибудь свою огромную, груженную сеном арбу:
– Глаза-то разуй, жердь! – так было сказано парню.
– Сам ты жердь! – плюнув, Евклидос ловко увернулся от мощной крестьянской лапы, куда ловчее, чем разливал господам вино.
Увернулся, усмехнулся, огляделся… и, не увидев ни одного знакомого, живенько зашагал к торговцам живым товаром – поглазеть на голых смазливых невольниц. Нечасто так получалось, что господин отпускал его с порученьем так вот надолго – нынче время было, почему б и не поглазеть на девок-то? Тем более на голых! Эх, если б не только глазеть… на баню б скопить серебришка… да уж, да уж, скопишь тут с таким скупердяем, как Луиджи Гроссо, точнее даже не он сам скупой, а его скряги-родители.
Встав чуть в стороне от помоста с невольниками, Евклидос принялся любоваться на выставленных для продажи девок и женщин, особенно радуясь, когда к работорговцу – толстому усачу в длинном синем халате – подходил какой-нибудь особо привередливый покупатель, осматривающий будущую покупку тщательно, без дураков.
– Ну, пусть разденется-то до конца! – шепотом подсказывал покупателю парень. – А теперь вон ту, вон ту посмотри… темненькую. И нечего ей прикрываться – ишь ты, стыдливая какая.
Так юный слуга и скоротал время до самой обедни, после чего отправился прочь, вполне довольный увиденным. Шел, думал, представлял, как скопит, наконец, серебришка на баню, а там… ух, там…
– Эй, парень, не поможешь корзинку донести, а то уж больно тяжелая.
Корзинку? Еще чего!
Евклидос с презрением обернулся… да так и застыл, увидев перед собой ну совершеннейшую красавицу, куда красивее даже тех нагих невольниц, которых он только что лицезрел.
Судя по одежке, красуля была из простых, это ясно…
– Ну, что ты глазами-то хлопаешь? Поможешь – отблагодарю, ты не думай.