Автор
В густых зарослях леса тревожно скрипели ветки — приближалась ночь, обволакиваясь мраком и шепотом. Роге примчали верховые с багряными кафтанами, отвешивая землю грязью. Старший, в шапке с волчьим хвостом, крикнул старосту, который уже скакал от дома, удаляясь из пыльных жилых помещений. В тишине деревни лишь тревожно бились ветки и сомневающиеся огоньки....
Сняла с пальца золотой перстень с большим лалом, подумав: кабы Иван сам не хотел встречи, никто бы его не уговорил.
– Что ты, что ты! Здесь-то! Как можно?
Борисов заплескал руками, воровато оглянулся, но перстень все же цапнул, спрятал в пояс.
– Где он?
– Сейчас будет. – Боярин перешел на шепот. – Ты уж не прогневай государя. Не подводи меня, старика. Дай ему, чего потребует. И тебе лучше будет, и Новгороду. Вот ваши меня не любят, а я за столько лет больше новгородским, чем московским сделался. Полюбил я ваш город, добра ему желаю.
– Так ты у нас немалым добром и разжился.
– Добра много не бывает, так и в Писании сказано, – осклабился наместник. Внезапно ухмылка исчезла с его лица, пухлая рука сотворила крестное знамение. – Идет…
Григориева никаких звуков не услышала, но несколько мгновений спустя в сплошной вроде бы стене открылся узкий прямоугольник, и в комнату вошел такой же узкий человек – длинный и сутулый. Великий князь был по-домашнему: в черном суконном кафтане, опоясанном ремешком, и держался тоже не так, как в Новгороде.
– Здорова ли, Настасья Юрьева, – приветливо молвил он гостье, а ткнувшемуся лбом в столешницу наместнику бросил: – Давненько не виделись, старый котище.
Каменная внутренне усмехнулась: ага, давненько.
– Ладно, ладно. – Иван махнул рукой Григориевой, тоже склонившей голову. – Здесь у меня попросту. Эта горница для бесед без покровов и без чинов. Тут душа нагишом – как в баньке. Потому зовется «бесчинная банька». Думала ли ты, новгородская боярыня, что будешь с московским государем в бане париться?
Голос у князя был веселый, губы улыбались, но глаза смотрели остро, и Настасья на шутку не откликнулась.
– Без чинов так без чинов, – сказала она серьезно. – Твоя воля. И покровы мне не нужны. Что у меня на душе, то будет и на языке.
Тогда Иван улыбку с лица убрал, сел к столу, на голую скамью, показал жестом: садись и ты.
– Что ж, Юрьевна, поговорим начистоту. Это пускай ваши вечевые, присланные мне голову морочить, завтра на приеме неправды врут, а от тебя я жду правды.
– Будет тебе правда, господин великий князь…
Он перебил:
– Не величай меня, зови Иваном Васильевичем. И давай я тебе облегчение дам, чтоб ты не ломала голову, о чем сказывать, а что обойти. Про новгородские измены и кривды мне ведомо всё. И про псковские ездки Аникишки Ананьина, и про ваши писательства Казимиру. Про то, что ты ордынцам и казанцам казну везешь, я тоже знаю. И про братцев моих ненаглядных – что они от тебя подарки получают.
