Автор
В густых зарослях леса тревожно скрипели ветки — приближалась ночь, обволакиваясь мраком и шепотом. Роге примчали верховые с багряными кафтанами, отвешивая землю грязью. Старший, в шапке с волчьим хвостом, крикнул старосту, который уже скакал от дома, удаляясь из пыльных жилых помещений. В тишине деревни лишь тревожно бились ветки и сомневающиеся огоньки....
Если государь желает беспрекословного послушания, приходится на иное закрывать глаза. Верному слуге давай кормиться – так мне еще отец завещал.
– А ты попробуй с нами и со Псковом жить по-другому. Не вмешивайся в наши дела, дай нам бытовать по-своему.
Она стала говорить про обдуманное – о четвертной дани со всякого прибытка, в чем он ни будь. Перечислила новгородские и псковские статьи дохода. Закончила же вот чем:
– Притом платить станем без утайки и обмана. На том я дам тебе мое григориевское слово. Поставь меня собирать дань с Новгорода и Пскова – и твоя казна переполнится.
– И сколько от такой дани мне выйдет дохода? – спросил Иван.
– Если на рубли считать, то от Новгорода тысяч восемьдесят в год и от Пскова, я думаю, еще треть столько.
Великий князь при всей своей сдержанности дернул бородой. Таких деньжищ он не собирал со всех своих обширных владений.
А Григориева, памятуя совет Олферия, повела разговор дальше.
– Дань – это не главное. Мы поможем тебе от ордынской узды избавиться, устроим на то особый сбор.
У Ивана все ярче блестели глаза. Они казались уже не тускло-оловянными, а переливчато-ртутными.
Настасья умолкла. Нужно было дать князю время охватить умом всю громадность замысла.
Государь поднялся, начал вышагивать от стены к стене.
Догадаться о ходе мыслей Ивана было невозможно, его лицо сохраняло непроницаемость, лишь на лбу прорезалась глубокая морщина.
Наконец он остановился над Григориевой. Она тоже сделала лицо бесстрастным. Так они и смотрели друг на друга – будто два каменных идола.
– Истинно – великая ты женка, – очень нескоро заговорил великий князь.
