Тимур ласково провожает меня домой после дружеской ночевки за шампанским. Воздух неприкаянный и веселый — как будто весь город переливается на солнце. Под окнами еще трещат фонари, а я чувствую себя как в легендарной истории Атмикане: не могу ни дышать, ни соснуть, голова кружится от алкоголя, и только сильная дрожь помогает удержаться на ногах....
Ковыряю вилкой золотистые сырники, а сам взгляда не могу отвести от Олеси.
— Расскажи мне все, — требую я, когда родители, прихватив Дамира, уходят. Олеся отводит взгляд от окна, из которого махала сыну на прощание.
— Ты о родах?
— Обо всем, что имеет значение. Чего я еще не знаю?
Олеся тяжело вздыхает. Вытягивает ногу, вторую сгибает в колене, усаживаясь на высокий барный стул.
— Да нет ничего такого, — качает она головой, задумчиво кроша недоеденную сыном булку. — Я вроде бы все рассказала. А то, что роды тяжелыми были… Ну, были, и были.
— Почему ты меня не послала?
— Когда?
— Когда я упрекнул тебя в том, что ты не рожала сама?
У меня зубы сводит от понимания того, как я был к ней несправедлив. Просто зубы сводит. А она смотрит на меня как-то так… непонимающе. Будто для нее такое отношение привычно. Я все больше убеждаюсь в мысли, что она намного глубже, чем позволяет казаться. И намного-намного сложнее. Вполне возможно, что тот странный надрыв, который я в ней изначально увидел, намного серьезней, чем я полагал.
— Наверное, потому, что ты прав. Я действительно не слишком справилась…
— Ты?
— Я пыталась, правда. Двенадцать часов адских мук. Мне попался… не очень внимательный врач. Он не верил, что что-то не так. Думал, у меня просто истерика… А когда стало понятно, что сама я не рожу, ситуация была уже критичной. Хорошо, что его смена закончилась, и пришла твоя мать. Не знаю, что было бы, если бы не она, и не реаниматолог.
— Ты знаешь, что что-то пошло не так, но все равно винишь себя в том, что не справилась?
— Я не знаю, — Олеся встает с табурета, нервно растирает руки и опять подходит к окну.
— Нет! — хриплю я. — Не имею! Это было абсолютно недопустимо. На твоем месте я бы себе хорошенько врезал.
— Что? — она удивленно моргает.
Мне нелегко извиняться. А уж тем более повторять это снова. Но я оплошал. И это меньшее, что я теперь могу сделать:
— Извини. Я вел себя как мудак, когда обвинял тебя в том, о чем не имел понятия.
— Ох… Ладно.
Олеся выглядит действительно шокированной, и я никак не могу избавиться от мысли, что, судя по всему, она привыкла к необоснованным наездам. И даже более того. Их она воспринимает как что-то, само собой разумеющееся.
