Зоя, вдоволь наговорившись о греческой царице, принималась рассказывать о родителях, что благословили ее на постриг и пожертвовали монастырю пять рублей, о старших сестрах.
– Отчего тебя ведьмой зовут? Одна из послушниц сказывала, что ты ее сглазила. Поглядела, да у нее брюховица тут же заболела.
– Всякое можно выдумать, да не от большого ума, – усмехнулась знахарка. – Моровая болезнь, скорбь нутряная, грыжа… А может, съела прокисшее, гнилое иль внутри черви поселились.
Она перечисляла хвори, точно не ведала: ежели верит человек в сглаз, колдовские дела, бесово семя, никто не переубедит его. И вовек он с тем останется.
Зоя не боялась спрашивать Аксинью про ее жизнь, про дочек и знахарство. Та сначала отделывалась парой слов, а потом, уразумев искреннюю расположенность милой девчушки, рассказала и про строптивую Сусанну, и про спокойную Феодорушку, и про то, как тяжко ей вдалеке от дочек, и про травы и снадобья.
Не говорила Аксинья только про Степана Строганова, про свое неправедное житье, про заговоры и тельце Лизаветиного сынка на ее руках.
Кто-то из хворых стонал, просил пить или жаловался: «Невмоготу мне», они подходили, успокаивали, читали молитвы, держали за руку, порой закрывали глаза тем, кто отмучился. Вновь возвращались к тихим своим разговорам, приюту спокойствия для души. И эти часы в предрассветной тьме были милы обеим.
Аксинью из темной кельи переселили в иное место. Теперь жила она в длинной, вытянувшейся, подобно старому корневищу, хоромине – палатах трудниц, как возвышенно именовали ее в монастыре. Малые окна, покатая крыша, лавки вдоль стен, волоковые оконца, печь, топившаяся по-черному, – сколочены были точь-в-точь как деревенские избы. Отличие было одно: длинная изба делилась на дюжину клетей, и в каждой жили послушницы, трудницы и сестра, что присматривала за ними.
Аксинью поселили вместе с юной Зоей. Та радовалась громко – к неудовольствию сестры Серафимы. «Ежели что худое труднице скажешь или искушать будешь младую душу, вмиг вернешься в темную келью», – пригрозила она. Аксинья о том и не думала, приходила к соломенной постели лишь глубокой ночью, чтобы с рассветом вернуться в лекарню.
Поток больных не иссякал. Трудницы, жившие при монастыре, отчего-то больше инокинь были подвержены хвори, словно Небеса испытывали их, насылая муки. В первые же седмицы они наполнили лекарню, и несдержанные голоса их звенели в ушах.
Сама Аксинья так и не подцепила пакость.
