Под ним зеленели кусты боярышника, а сквозь вывихнутое колено проросла тонкая осина.
— Ну и хрень — жопа набекрень! — хохотнул Матушкин.
— Это харвестер, — пояснил Холодовский, — основной агрегат комплекса. Он определяет дерево для рубки, с помощью чокерного захвата очищает его от ветвей и срезает вершину, после этого циркулярной пилой отделяет ствол от корня. Готовое бревно падает на землю. Харвестер перемещается дальше по делянке, к следующему дереву, а брёвна за ним подбирает форвардер.
— Вот циркулярка на манипуляторе, — Егор Лексеич пошлёпал ладонью по громоздкому механизму с цепной передачей к широченному стальному диску, зубчатому и ржавому. — А это — чокер на стреле.
Длинная раскладная стрела комбайна, изгибаясь в суставах, тянулась по траве далеко в сторону, похожая на откинутую руку в боксёрской перчатке. Перчаткой был чокер — сложный механизм вроде широкого стального кулака.
Холодовский вскарабкался на корпус харвестера, чем-то заскрежетал и, обернувшись, показал какое-то растопыренное пластиковое устройство:
— Обратите внимание на это.
— Чё за пиздюлина от часов? — удивился Матушкин.
— Коптер, — сказал Холодовский. — Их у харвестера три штуки. Летают и сканируют делянку, чтобы определить тактику обработки. Если вдруг увидите такой в воздухе, знайте, что где-то рядом находится харвестер.
Огромный мёртвый комбайн стоял перед людьми, грозный даже после гибели. На его корпусе расползлись белёсые лишайники, кое-где из пробоин торчала травка, но выпуклые ситаллические бока ещё местами блестели под солнцем, как латы на убитом гладиаторе. Харвестер умер, но не смирился с поражением. И его посмертное упорство до сих пор внушало страх, потому что хищная машина и при жизни живой не была.
— Ну что, напугались до хрена? — весело спросил Егор Лексеич у бригады. — То-то, братцы! — Он назидательно поднял палец: — Запоминайте! Бзди, но бди! А сейчас — всё, урок закончен, шуруем к мотолыге.
Дорога на Банное (IV)
Не рискуя форсировать реку в темноте, они остановили самосвал на берегу. Всю ночь машина рокотала дизелем вхолостую, а они спали на капоте — на огороженной площадке возле рулевой рубки. Серёга прихватил из дома два байковых одеяла: одно он постелил поверх дёрна, другим укрыл себя и Митю. Всё равно было холодно. Они прижимались спинами друг к другу.
Митя проснулся на восходе. Низкое солнце освещало угол площадки нежным розовым светом. Митя перелез к ограждению и уселся на пригреве, рассматривая Серёгу.
