На железнодорожном полотне мир тишины резко нарушается шумом и возню детей. Ждать прихода поезда Кирилл не может — укачивание не помогает. Внизу слышится плач ребенка, который уже давно не спит. Странная нянька Люба, кажется, самой бессонницей и не знает, как справиться с ситуацией....
Едва к ребенку прикоснулись чужие руки, поднялся истошный крик. У Веры подкосились колени.
— Горячая какая… — только и сказала Татьяна.
Но, взглянув на Верино лицо, посчитала нужным добавить:
— У грудничков часто так, вы не переживайте сильно. Может, животик болит, может, зубки лезут. Поноса нет?
Вера и Сухарев одновременно покачали головами, — Самое главное сейчас — жар сбить, — посоветовала Татьяна, — а то могут случиться судороги.
Вера побледнела. Егор усадил ее на кровать.
— А чем лучше температуру сбить? — спросил он.
— Таблетку она выплюнет, — сказала Татьяна. — Попробуйте водкой растереть.
Сухарев помчался за водкой.
— Я бы побыла с вами, — извинилась Татьяна. — Но у нас, как назло, ЧП. Родион неудачно приземлился, похоже на перелом. Но я зайду попозже.
Вера проводила женщину. Вернулся Егор с водкой.
За окном было уже совсем темно, дождь хлестал, небо трещало, разрываемое по швам неровной молнией. Сухарев сбросил с себя мокрую насквозь рубашку и остался в таких же мокрых шортах.
— Теперь уж «скорая» не приедет? — полуспросила Вера.
— Наверное, застряла на полпути.
Они одновременно вздохнули. Девочка барахталась на столе. Крик ее потерял интенсивность, перешел в обычный плач.
Сухарев показал на бутылочку, Вера дала девочке пузырек со сладкой водой — та зачмокала. Ее накрыли пеленкой. От усилий крошечный лобик покрылся бисеринками пота. Когда содержимое подошло к концу, девочка уснула. Ее положили на Верину кровать.
Лоб и щеки ребенка стали влажными и прохладными — жар спал.
Вера опустилась на стул у кровати и не отрываясь следила за беспокойным сном ребенка.
— Если с ней что-то случится, я не переживу, — вдруг сказала Вера.
Сухарев опустился на свободный стул.
— У нее нет родителей? Кто она вам?
— У нее есть по крайней мере мать. И дед.
— Почему же она с вами?
— Ее матери шестнадцать лет, это моя двоюродная племянница. Вернее, даже троюродная. Дочь моей двоюродной сестры Инги. Так вот эта бестия не придумала ничего лучше, как подкинуть свою дочку мне.
— Наверное, она знала, что вы любите детей.
Вера посмотрела на Сухарева. В темноте его глаза казались темнее, чем на самом деле, мерцали сдержанным блеском.
