Вето на девочку описывает атмосферу грусти и непреодолимой скрытой вины, где саксофон играет вдали, как символ того, что внутри героини все кипит. Жизнь героини становится невыносимой, но решительность – это единственное, что помогает выжить и найти силы уйти из дома. Параллельно ее подруга Катя сочувствует и делится своим мнением о том, как жизнь разворачивается вокруг нее, придавая ей новые поводы для отчаяния....
– Димиров выразительно стучит ногтем по хрустальному стеклу золотого Ролекса. – Так ты едешь? Или предпочитаешь остаться здесь и подождать Катерину?
– Нет, – мотаю головой. Что я сейчас предпочитаю, так это упасть на кровать и дать волю слезам. А потом обнять Жужу.
– Тогда прошу, – решает Димиров, открывая передо мной дверь. Его ладонь лишь на мгновение ложится на мою спину. Обычная светская любезность, но меня торкает от всплеска эмоций. И адреналин в крови зашкаливает.
Осторожно кошусь на Сашу, идущего рядом. На лице так и застыла маска раздражения.
Краем глаза замечаю, как пальцы Димирова ложатся на плечо, безошибочно нащупывая источник боли. Ну все, дело плохо! И Катя, и на работе все говорят, что если у шефа болит плечо, то выпишет всем бодрящих пенделей.
«Надо Катю предупредить», – думаю, шагая к машине. На ходу достаю телефон из кармана рюкзака.
«Серебристый красиво смотрится на мокром асфальте, – думаю, инстинктивно устремляясь за ней. – Оставить бы ее так валяться. Глядишь, кому-нибудь поможет. А наш Агафонов за все заплатит!»
Подняв карту, отряхиваю ее от воды. И тут же замечаю Александра Георгиевича, стоящего около распахнутой дверцы Мерседеса.
– Настя…
«Господи, я заставила его ждать!» – охаю в ужасе.
Прижав рюкзачок и телефон с картой к груди, быстро подхожу к машине.
"– Простите, – шепчу, прикусывая губу. И усевшись на заднем сидении, отворачиваюсь к окну.
Рядом садится Димиров. Хлопает дверца. Опускается жидкокристаллическая панель, служащая перегородкой и экраном одновременно. Сейчас Александр Георгиевич уткнется в телефон или в документы. А я напишу Кате.
– Настя, – зовет он глухо. Вздрагиваю от неожиданности. Обычно Димиров ко мне обращается изредка. И сколько ни ездим в одной машине, все наше общение сводится к нескольким репликам.
Нехотя поворачиваюсь к Александру Георгиевичу. Нервы и так на пределе. Только бы сдержаться сейчас. Потом будет время поплакать.
– Он тебя обидел, – не спрашивает, а констатирует факт Димиров, имея в виду Агафонова.
– Между родственниками не считается, – улыбаюсь печально.
– Сученыш, – ощерившись, роняет он коротко. И неожиданно тянется ко мне. Осторожно вытирает слезы с моего лица. А я сижу ни жива ни мертва.
