Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— Скорее бы сортировка, да? — продолжила Агнешка и резкий переход в ней от злобы к нездоровому энтузиазму пугал. — Хочу стать чернавкой и прислуживать своему господину! Я уже решила, что сделаю, как только его увижу! Слушайте! Чтобы доказать мою преданность ему, я сразу же встану перед ним на колени и поцелую его обувь! Тогда он поймет, что я признаю свою ничтожность перед ним и всем сердцем готова служить ему!
Целовать ботинки господина? Черт… Что проклятые пестуньи сделали с несчастной, что она говорит такие унизительные гадости?
— У Догмы очень широкий арсенал методов убеждения тех, кто не согласен с ее политикой, — будто прочитав ее мысли, Ирена вскинула на Джину большие зеленые глаза.
Это был какой-то мимолетный момент связи, которая установилась между ними, и она подумала — сейчас или никогда.
— Что за сортировка? — выпалила Джин, пользуясь тем, что внимание остальных было отвлечено на в красках размечтавшуюся о том, как она будет служить хозяину, Агнешку.
Торопливый ответ Ирены не заставил себя долго ждать.
— Юбки получают от пестуньи Магды фартук, и от того, какого он цвета, будет зависеть, кем ты станешь в доме мужчины, к которому отправишься сразу после сортировки. Серый фартук — значит, чернавка и будешь убираться в доме. Голубой
— утроба, станешь рожать ему детей. Желтый — мессалина, которая ублажает господина в постели.
Джина прикусила костяшку пальца. Она, конечно, догадывалась, что ничего хорошего ее не ждет, но это звучало слишком страшно, чтобы быть правдой.
В коридоре послышались тяжелые шаги надзирающей пестуньи и девушки, а вместе с ними Джин и Ирена, врассыпную бросились к своим тюфякам. И все-таки в торопливо-испуганной суматохе, прежде чем притвориться спящей, Джин успела задать еще один вопрос:
— A если на сортировке дали не фартук, а передник?
— Значит, ты совсем конченная и дорога тебе на химические заводы.
Плотно сомкнув веки, Джин сжалась на холодном тюфяке, а в ушах у нее звучал не стук сапог пестуньи, которая выхаживала между рядами в поисках беспорядка, а голос эскулапа Круля.
