Кроме того, я почуял, как Анне недоставало человека, в чьи уши она могла бы излить собственную боль.
Анна приподняла рубашку, оценивая работу.
– Ну вот и готово. Я сделала четыре стяжки под пуговицей, так надёжнее.
Она привстала. Я взял рубашку, внимательно разглядывая результат. Подёргал за пуговицу.
– Это японская нить. Прочнее не бывает.
– Обалдеть, – сказал я, поймав её взгляд. – Скажите, зачем вы вышли замуж за Милека?
Мой вопрос её ошарашил. Он был дерзким, но такова моя натура. Если бы я не спросил, то таскал бы в себе эту неясную мысль неделями.
Здесь стоило извиниться, но я вместо этого только сверлил её глазами.
Руки Анны механически согнулись, обняли плечи. Её голова повернулась к окну. Я заметил, что Анна сняла жука с лацкана.
– Его любовь к сыну меня покорила. Милек был несказанно предан своему чаду. Я не знала тогда, что Тео – очень нелёгкий мальчик, – говорила Анна тихим, чуть взволнованным голосом. – Когда ты чувствуешь любовь, неважно в каком проявлении, начинаешь, как глупая мошка, тянуться к очагу, к её источнику. Особенно если всю жизнь обделён был ею. Я не была глупой, вовсе нет, – поправилась она уже более спокойным тоном. – Я полюбила его за ласку…
– Но вы не знали, что от переизбытка любви к сыну вам-то её не достанется, – слетело у меня с языка. Для меня подобные жёсткие выпады вообще естественны.
Она остановила на мне взгляд. Холодный, почти стеклянный. Я чувствовал, как в ней всё заледенело.
– Наденьте рубашку, мистер Гарфилд. Я закончила.
Анна как в Снежную королеву превратилась. Разница в десять лет, казалось, сузившаяся до одного дня, обернулась пропастью.
Я оделся, кивнул в благодарность и отчалил.
Дам ей время, решил я мудро.
В нашей комнате оказалось пусто. Должно быть, Адам всё ещё проводил свои расследования. Я стал писать реферат, периодически отвлекаясь на новую пуговицу. В окне перед носом шелестел кронами май, иногда на подоконник садились воробьи и ждали от меня подачки. Я кормил их крекерами, что всегда хранились про запас в ящике стола.
С Адамом мы встретились в раздевалке перед игрой. Всё это время мой товарищ вертелся у барышень в их чумном бастионе. Говорит, чай пил.
– Вижу, ты и покрепче что-то пил.
Я уставился на него, сдерживая смятение.
– Бесспорно, стяжка совсем иная, – белобрысый глядел на рубаху, что я повесил на дверцу шкафчика. – Опытная рука. Мама шила так же.
– Не туда тебя черти носят, Макс. Зря ты отказываешься от общения с Шивон. Она прекрасная.
– Не сомневаюсь, – сказал я.