Волчья хватка открывает двери к незнакомому миру, где каждый движение кажется напряженным прыжком на батуте, будто ты летишь по воздуху. Сплетаясь с чувствами долгого тренировочного затравленья, волна щемящего удовольствия и лёгкой боли пробирается через тело героя, заставляя его ощущать себя необычайно живым и в то же время почти пьяным от собственной силы....
— Пока я тебя уродом не сделал…
Одеты они были в свадебные наряды — новенький камуфляж, сейчас грязный и изодранный во время схватки с ОМОНом, под куртками вместо тельняшек виднелись белые рубашки и сбитые, растянутые галстуки…
— Дядь Слав, скажи им, что мы в армию непригодны, — тоскливо попросил младший. — Скажи, что свидетельства подложные…
— Ладно, не ной! — оборвал его старший. — Отсидим, отслужим и вернёмся. И тогда отомстим!
— Сделай что-нибудь, дядя Слава, — зашептал младший.
Омоновец не услышал, но что-то заподозрил, шевельнул стволом в сторону Ражного.
— Отойди. Я сказал, отойди от задержанных!
— Так бывает в сказках, — сказал Ражный. — От волшебных слов спадают цепи, и все возвращается к прежнему состоянию… Но я не знаю таких слов.
— Хватит реветь! — огрызнулся старший брат и глянул на Ражного.
— А как же Миля?..
— Да её удавить мало!
Младший поднял печальные глаза.
— Не давай её в обиду, дядя Слава… Ты ведь это можешь?
— Не дам, — пообещал Ражный. — Служите спокойно.
— Агошкову скажи, подло так поступать… Мы его на свадьбу, а он…
Бежавший в леса егерь был лёгок на помине и пришёл на базу через полтора часа, как увезли пойманных братьев. Обтянутый тёмной кожей скелет каким-то образом передвигался, причём, быстро и ловко, почти мгновенно меняя направление, как летающая тарелка.
Зажившие было царапины на щеках, оставленные Милей, с началом великого поста вновь открылись и теперь постоянно мокли от сукровицы…
— Со свадьбы летишь? — спросил Ражный.
— Да уж, сыграли свадебку, — проскрипел Агошков. — Покричали «горько»…
— Младший на тебя думает, старший — на меня…. Кто-то из нас сдал.
— Эх, Сергеич!.. Добрые парни были, да все из-за московской твари, — казалось, в этой мумии нет уже места чувствам, однако в огромных, влажных глазах стояли горечь и боль.
