В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
— Порвите его конями, — велел он и отступил. — Больно уж глаз лихой и язык долгий.
Ловчие иноки сначала к ногам верёвки привязали, концы к сёдлам приторочили. И лишь потом связующие ремни пересекли и, сдёрнув конокрада на землю, натянули постромки. Рвать с ходу не стали, более приготовлениями пугали, выжидали милости игумена и всё назад озирались. Но конокрад, поверженный и распятый за ноги, дерзости своей не укротил, пощады не просил; напротив, ещё пуще взъярился, засветились волчьи глаза цепенящим зелёным огнём:
— Добро, а давай потягаемся! Рвите!
Выгнулся, ухватил лапищами своими ножные растяжки.
Тут и Сергий его хохот услышал. И будто взбеленился, возгневался:
— О пень рвите ирода!
Павшие лошади вскочили, ушибленные всадники, кряхтя, сёдла поправили, сели верхом и уж было повезли оборотня по двору галопом, пропуская между собой листвяжный высокий пень. Ещё бы миг, и впрямь порвали, но тут на пути возникла невысокая фигура старца в холщовом вольном подряснике, с двумя посошками. Шёл калеченный, едва полусогнутыми ногами перебирая и никак воли своей не выказывая. Однако кони разом осадили прыть, встали и словно в стену уперлись.
Конокраду три сажени оставалось до пня ехать.
Отшельник редко являлся из келейки своей, тем паче на глазах братии. Многие думали, увеченный старец и ходить–то не может; тут же явился на подворье, качается, но идёт — само по себе невидаль!
Встал возле оборотня, согнулся, опершись подмышками на посошки.
— Чей будешь, гоноша? — спросил шелестящим, ветреным голосом. — Из каких далей занесло?
Разбойник пыл свой дерзостный поубавил, взор яростный пригасил.
— Ничей! — огрызнулся с заглыхающим вызовом. — Сам по себе. Вольный!
Ослаб никаких чувств не выказал, будто ничего иного и не ждал.
— Верно, признал засапожник, — заключил. — Искусился…
Конокрад верёвки подтянул к себе, снял удавки с лодыжек и на ноги вскочил. Тут сначала Сергий, за ним и вся братия подтянулась. Стоят поодаль, стригут глазами, дабы не удумал какой пакости — стрекача дать или, хуже того, напасть.
