В далеких заснеженных горах грифон вновь появляется, пробуждая древние мифы и вызывая к жизни саму Василису. Каким-то непостижным образом мужество и любовь позволяют герою противостоять всемирному убийству, держа на себе бремя всей страны.
Сейчас по закону на подготовку материалов в суд дается всего месяц. Они обязаны все обстряпать за это время. Ну а на суде посмотрим, как и что…
— Они не дадут тебе дожить до суда, — прозорливо ответил отец, — ясно, что обвинение шито белыми нитками! Тебя убьют.
— Меня не так легко убить. Главное, чтобы не убили сейчас, при задержании. Звони в полицию, вызывай наряды, и как можно больше. Скажи, в дверь кто-то ломится, непонятно кто. Они в штатском?
— Не могу понять — там их куча целая. В штатском и в камуфляже.
— Высота, пап. Мы на четвертом этаже, перемещусь, брякнусь с высоты четвертого этажа. Они это знают. Думают, что я побоюсь башку сломать. Потому и лезут. Типа — приперли в ловушке. Звони, пап, время!
Ждать полицию пришлось недолго.
— Василий, сдавайся! Это из фээсбэ люди. Так что не бандиты, будь спокоен. (Ни фига себе спокоен! Да лучше бы бандиты! С этими бы я знал как поступить.
— Вот теперь можно и выходить, — шепнул я отцу. Он обнял меня, потом обняла мать, залив горячими слезами рубашку. Я похлопал ее по спине, вырвался из объятий и слегка хриплым голосом крикнул:
— Пусть отойдут от двери — я выхожу, сдаюсь! И пусть никакой стрельбы и маски-шоу, я безоружен! Все записывается, так что и не надейтесь меня грохнуть!
Отец кивнул головой, еще раз похлопал меня по плечу и отодвинул здоровенный стальной засов. Электроника электроникой, магия магией, но лучше старого доброго стального запора ничто не может лучше запереть дверь.
Эпилог"
"В камере хорошо думается. Ленин вроде как в камере чего-то там писал, заедая чернильницами? Ну я не Ленин, и слава богу. Терпеть не могу питаться чернильницами. Сейчас бы бутербродик с балычком из осетрины! Слюни аж потекли. А запить ледяным пивом. Может, свалить отсюда? Неделю уже держат в одиночке.
