В далеких заснеженных горах грифон вновь появляется, пробуждая древние мифы и вызывая к жизни саму Василису. Каким-то непостижным образом мужество и любовь позволяют герою противостоять всемирному убийству, держа на себе бремя всей страны.
В животе забурчало, и я снова попытался поднять голову, посмотреть — где я? Это мне удалось с большим, очень большим трудом. Но удалось."
"Я был привязан к кровати широкими ремнями с застежками. Руки лежали вдоль тела, ноги тоже пристегнуты, свободна одна голова. На мне широкая рубаха с рукавами, бывшая когда-то белой, а сейчас в подозрительных желтых разводьях, и пахнущая так дурно, что меня с души воротило — вонища, как от какого-то бомжа, дошедшего до самого дна.
Комната, в которой я находился, не блистала чистотой — бежево-коричневатая краска на стенах, окно, тускло бросающее свет на мою жалкую фигуру и забранное толстой решеткой.
Пошевелил сухим языком во рту — ощущение было гадким, неприятным, как будто кто-то сунул мне в рот тряпку.
— Эй! Есть кто?! ЭЙ!
Вернее, не крикнул, а прошептал, связки не работали. Тогда я еще напрягся и уже громче покричал:
— Эй! Кто-нибудь! Да эй же!
Дверь неожиданно открылась, и в нее вошла женщина лет пятидесяти — маленькая, кругленькая, как колобок. Она неодобрительно посмотрела на меня и, покачав головой, сказала:
— Вот Танька сучка! Ни убрать как следует за парнем, ни покормить! Молодняк совсем стал бездельный, бессовестный! Ну скажи на милость, как она после будет работать врачом? Ей только бы стаж для поступления набрать, бестолочи!
— Эй, кто тут? — хрипло прошептал я, и женщина вздрогнула:
— Ух ты! Неужто очнулся? Мы уж думали, ты так и не войдешь в разум! Парень, тебя как звать-то? Ты кто?
— Не знаю.
— В психушке, где же еще. Тебя подобрали на улице год назад, вначале думали, пьяный, привезли в милицию.
