В далеких заснеженных горах грифон вновь появляется, пробуждая древние мифы и вызывая к жизни саму Василису. Каким-то непостижным образом мужество и любовь позволяют герою противостоять всемирному убийству, держа на себе бремя всей страны.
Женщина исчезла за дверью, а я бессильно закрыл глаза и как будто поплыл — усилие было таким запредельным для меня, что я устал, будто весь день поднимал штангу, без обеда и отдыха.
Снова очнулся от голоса мужчины. Он сидел рядом со мной и держал меня за руку, освобожденную от привязи:
— Так-так, что же это у нас такое? Ну-ка, ну-ка, дай я тебя посмотрю…
Мужчина поднимал мне веки, заглядывая в глаза, щупал руку — она была страшно тонкой, худой, как плеть. Проводил иголкой по коже живота, по ногам, стучал молоточком.
— Доктор, а нельзя чего-то поесть? Очень уж хочется. И помыться, переодеться. А еще — где я нахожусь?
— В психиатрической лечебнице, конечно. А ты думал — где? В санатории? — доктор засмеялся, и стали видны его желтоватые зубы, украшенные золотыми коронками. Я нахмурился — никогда не видел на зубах золотых коронок. Только читал об этом.
— Доктор, почему у вас золотые зубы? — неожиданно для себя спросил я. — А почему металлокерамику не вставили?
— Что такое металлокерамика? — оторопело ответил врач и, прищурившись, усмехнулся: — Мда, расстройство психики налицо.
— Не знаю. А какой сейчас год?
— Тысяча девятьсот семьдесят шестой, — улыбнулся доктор, — а в какой стране ты сейчас находишься?
— В России, конечно — вы же по-русски разговариваете, значит, в России.
— Уже прогресс. Только не в России, а в Советском Союзе. И не страна Россия, а Российская Республика.
— Доктор, откуда я могу знать про наследственные болезни, когда не знаю — кто я такой?
— Ну да, ну да… верно. А что помнишь о себе?
— Ничего не помню. Ничего. Все, что помню — лежу вот тут, вонючий, грязный и голодный.
— Ну да, ну да, — слегка смутился доктор, — нянечек не хватает, вот и приходится использовать практиканток и случайных работников. Недобросовестные, понимаешь ли.
