Автор
День всемирной скорби — тринадцатое августа. В этом вечере тысячи душ хранятся в памяти земли. Как волны тяготеют к океану, так сердца людей уходят на этот день скорби. Порой кажется, что мир замедляет шаги, чтобы проникнуться этой печальной датой.
Кулаки чесались, ноги тоже чесались, так хотелось отоварить урода по первое число — и за то, что он уже сделал, и за испорченное детство в параллельной реальности. Почему-то верилось, что она есть, и там я, неспособный за себя постоять, страдаю от этих отморозков.
— А они точно тут пойдут? — засомневалась Гаечка после пяти минут ожиданий.
— С большой вероятностью. Но они ж сперва в курилку… — предположил Минаев, его глаза горели, и вообще я не узнавал этого тихоню.
— Идут! — шепнул Рамиль, смотрящий в дырку в бетонном ограждении, и переступил с ноги на ногу.
— Сколько их? — спросил Илья.
— Трое. Фигня, — ответил Рам и повернулся к нам, ударил кулаком о кулак.
Я облизнул враз пересохшие губы, чуя мандраж предвкушения, когда щекотно под ложечкой и сердце колотится! Страх есть, но он скорее подстегивает и обостряет восприятие, чем сковывает.
Сперва вышел Плям, сразу за ним синхронно, шаг в шаг — Барик и Чума.
— А ну стоять, черти! — отчеканил я.
Гоп-компания так же синхронно обернулась.
— Пиу-пиу, — воскликнула Гаечка, оказавшаяся у них в тылу.
Чума оглянулся, сплюнул под ноги. Страха на его лице не было, лишь обреченность. А вот Борецкого переполнял гнев. Флегматичный жабоподобный Плям вздохнул и уставился на меня.
— Берега попутали? — возмутился Барик. — Какого…
— Завали хлебало, — прошипел я на понятном им языке и шагнул к нему. — Во-первых, за вами должок. Объяснять, за что спросить хочу?
— Ты? — скривился Чума и еще раз сплюнул. — С хера ли с меня спрашивает всякое лошье…
Я встретился взглядом с Ильей, скосил глаза на Барика, и сразу — два шага вперед, два прямых удара Чуме в живот — разинув рот, он схватился за «солнышко».
— Это за лошье, — сказал я.
Чума, все еще корчась, шагнул вперед, пытаясь ударить меня в лицо, но я выставил блок и отбросил его топчущим.
— Будем считать, за лошье ты ответил. Теперь ответишь за пыль в глаза.
Я попытался ударить его в челюсть, но Чума закрылся. Тогда я пробил его печень и двинул ему в глаз. Чума повалился набок.
Лежал он неподвижно, притворяясь ветошью и думая, что его будут охаживать ногами — он с приятелями так и поступил бы, но мы — не они. Сообразив, что избиение отменяется, Чума приоткрыл целый глаз и покосился на меня.
— Лежачих не бьем, — успокоил его я.
