— Да-а, — снова отозвался Зверь, — а как же все-таки прошлое имя Свеавикен?
— Черт его знает, — ответил я. — Но попробуем догадаться. Здесь тогда вывели первые канализационные стоки. Значит, залив наверняка называли Говняным. А когда — уже позднее — в Юрсхольме стала селиться знать, залив переименовали в Гуано-Бей.
Зверь сбросил скорость и, выпячивая губы, стал разглядывать лес мачт в лодочной гавани.
— Ты понимаешь, — сказал я, — старик Пальме хотел тут построить идеальный город. Гаражи на три машины, теннисные корты и мусорные мельницы для служанок.
.. словом, совершенное общество. Поэтому-то улицы тут и называли именами богов.
— Ета, — сказал Зверь, — это что, такой шведский бог?
— Ёта, — ядовито поправил я.
— Йота, — пробормотал Зверь. — Я думал, йота — это название буквы."
"Густав Далль жил в доме с видом на лодочную гавань. Низкое солнце окрасило фасад его двухэтажной виллы в красный цвет, а все окна превратило в сияющие зеркала. Вилла была старая, деревянная, с новыми пристройками, со странной гладкой крышей, которая отсвечивала золотом.
— Здесь? — спросил Зверь, надавливая на скрипучий тормоз. — Выглядит как дискотека в Рио-де-ла-Плата.
Мы вылезли из старого ржавого автобуса. Я взглянул на машину и сказал:
— Да тебе ее, пожалуй, и запирать не стоит.
Мы преодолели изгородь из кустов, причем не там, где полагалось, и взяли наискосок по газону, направляясь к главному крыльцу. Оно был выстроено из тика, старого тика, исполосованного дождем и ветром, а сбоку болтался дюймовой толщины трос, украшенный морскими узлами, каждый со своим шнуром.
Я потянул за шнур.
Из-за двери донесся вибрирующий звон большого гонга.
— Вот увидишь, — сказал я, — у него небось дворецким служит китайский кули.
Но нам открыл пожилой мужчина, одетый в совершенно обычный черный костюм. Убийственно серьезный, с траурной бабочкой на шее и в белых перчатках.
Зверь вошел первым, готовый ко всему. Обшарил бдительным взглядом огромный холл с хрустальными люстрами и высокими зеркалами — они стояли в проемах между дверьми.
Не увидев ничего подозрительного, он повернулся, энергично потряс дворецкому руку:
— Привет.
Дворецкий молча поклонился. Затем глянул на меня — все-таки я был шведом — и произнес:
— Господин Далль ждет вас.
Вытянув руку, он указал на дверь лифта, старинную раздвижную дверь между двух зеркал. В кабине нашлось место как раз для нас троих, и она, подрагивая, вознесла нас на третий этаж.
