Все лгут — это драматическая история о мгновении, когда мир вокруг резко меняется, и каждое слово становится подозрительным. Суббота 16 декабря 2000 года не стало обычной субботой: семья оказалась в центре внезапных и непостижимых событий. Каждый жил в своем мире, пока неожиданные перемены не прорыли дыру между «сейчас» и «тогда»....
Под шаткой сосенкой стояла женщина и разговаривала с двумя полицейскими.
– Пойду переговорю с ней, – бросил я.
Анн-Бритт кивнула и, немного поддернув пальто, опустилась на корточки рядом с техниками.
– Гуннар, – всхлипнула Мария, когда я приблизился к ней.
Одежда ее была перепачкана землей и усыпана листьями, а руки вымазаны липкой кровью.
– Как ты?
Она открыла рот и несколько раз моргнула.
– Гуннар, – повторила она, очевидно, пребывая в шоке.
– Что произошло?"
"Я положил руку ей на плечо и подвел к большому валуну.
– Он мертв, – сообщила Мария, поймав мой взгляд.
Я кивнул, обнимая ее за плечи. Она вся дрожала, и тогда я снял свой пуховик и набросил на нее.
– Что произошло? – повторил я свой вопрос.
Мария медленно покачала головой.
– Я была в усадьбе. Я относила… – Она вздрогнула и сделала глубокий вдох. Потом снова заговорила: – Относила… дрель. Я занесла им дрель.
– Крик?
– И удары. Похоже было на драку.
– Ты кого-то видела?
Мария снова издала воющий звук, наклонилась вперед и закрыла лицо руками.
– Я увидела. Кроссовку Самира. На земле. А потом самого Самира.
– Больше никого?
Мария покачала головой.
– И что ты сделала?
Она немного подобралась и посмотрела мне в глаза.
– Сделала?
– Да, что ты сделала, когда увидела на земле Самира?
– Я… я попыталась помочь ему. Но он был уже…
Снова всхлипывания. Потом ее тело задрожало в конвульсиях, и наружу вырвался долгий, ни на что не похожий вопль.
– Это моя вина, – смогла выговорить она. – Если бы я не заставила его съехать, этого никогда бы не произошло.
Потом Мария внезапно вскинула руки к голове.
– Господи. Винсент! Мне нужно домой. Винсент там один, а в духовке стоит ужин.
* * *Манфред выезжает из гаража. Я закрываю глаза, но она никуда не уходит, словно отпечаталась на моей сетчатке. Я вижу ее так же отчетливо, как тогда, в лесу.
Мария Фоукара.
Светлые, слегка взлохмаченные волосы. Окровавленные руки. А отчетливей всего – скорбь и паника. Они так ясно читались в ее глазах. Не только в глазах – во всей фигуре, в жестах, в голосе.
Она нравилась мне. Очень нравилась, наверное, больше, чем я мог себе позволить. Нельзя испытывать симпатию к родственникам, свидетелям и подозреваемым. Это влияет на объективность суждений.
Спросите меня, уж я-то знаю.
Но к Марии невозможно было не проникнуться симпатией.
