Все лгут — это драматическая история о мгновении, когда мир вокруг резко меняется, и каждое слово становится подозрительным. Суббота 16 декабря 2000 года не стало обычной субботой: семья оказалась в центре внезапных и непостижимых событий. Каждый жил в своем мире, пока неожиданные перемены не прорыли дыру между «сейчас» и «тогда»....
На работе у меня появлялись прозвища, но я притворялся, будто был не в курсе дела. Стоя в очереди в буфет, коллеги беззастенчиво пялились на меня. Пару раз начальство вкатило мне строгий выговор – флирт с коллегами и фигурантами дел был неприемлем. Мне стоило чаще включать голову. Стоило подумать о своей репутации, своей ответственности, своем будущем. Об их будущем. Но я вел себя бездумно, безответственно, неуправляемо. Разве не мог я взять себя в руки и держать хозяйство в штанах? Сколь великую сложность для взрослого мужчины могла представлять необходимость держать гульфик застегнутым?
Я воспринимал все бури и грозы спокойно – они имели свойство утихать.
Мое отношение к женщинам всегда было хорошим – с какой бы стати ему быть иным? Я выказывал к ним уважение и интерес, я же не какой-нибудь там говнюк, не подумайте.
Но больше никогда я не ночевал с женщиной под одной крышей.
Это место в моем сердце занимала Ли.
* * *На следующее утро вновь идет снегодождь – с неба валятся тяжелые комья снежной слякоти, густой кашей покрывая машины и дороги.
Подбираясь к своему старенькому «Фольксвагену», я сквозь зубы ругаюсь, достаю скребок и принимаюсь очищать ветровое стекло. Под снежной жижей прячется слой прочного льда, и я с трудом отдираю эту мерзлую скорлупу.
Покончив с этим, я кидаю скребок на заднее сиденье. По тротуару приближается какая-то фигура. Это Черстин с четвертого этажа.
Мой первый порыв – прыгнуть в машину, газануть с места и умчаться подальше, но она меня уже заметила, поэтому я просто стою, глядя, как она приближается ко мне, ведя на поводке Билли.
Мимо на скорости проезжает фургон, окатив мои ноги холодной жижей. Вода стекает по икрам прямо в ботинки.
Остановившись на тротуаре, Черстин взирает на меня. Под зонтом ее лицо приобретает нездоровый фиолетовый оттенок. Билли тоже на меня глядит, и даже на его морде написано обличительное выражение. Он выглядит совсем тощим – шерсть вся промокла.
– Гуннар, как ты мог?
Я ничего не отвечаю. Впервые за долгие годы я теряю дар речи – я и в самом деле не знаю, что тут можно сказать. Я не хотел причинить ей боль. Боже мой, да она же мне вполне симпатична.
– Черстин, – начинаю я. – Ты…
Она поднимает ладонь.
– Нет. Ничего не желаю слышать. – На какой-то миг наступает тишина. – Ты… – начинает она.
