Интересно, извинится ли он сегодня вечером?
Интересно, ему действительно есть за что извиняться?
Не знаю, почему я стала такой подозрительной. Это началось в тот вечер, когда он пришел домой настолько пьяным, что наутро ничего не помнил. И продолжалось до прошлого четверга, когда он пришел домой, и от него совсем не пахло пивом. Прежде я никогда его не подозревала, несмотря на всю недоверчивость, которой наградил меня Итан. Но в прошлый четверг что-то было не так. Он пришел домой сразу после работы и переоделся, не поцеловав меня. И с того вечера я чувствую себя не в своей тарелке.
Сегодня страх выстрелил мне прямо в грудь. Так сильно, что я ахнула и прикрыла рот рукой.
Как будто я могла чувствовать его вину, где бы он ни был в ту секунду. Я знаю, что так не бывает: не может связь между двумя людьми быть настолько тесной, чтобы они чувствовали друг друга даже на расстоянии. Скорее, это неприятие, которое медленно нарастало, пока наконец не заняло центральное место в моей совести.
Между нами все очень плохо. Мы почти не общаемся. Мы не проявляем друг к другу нежности. И все же ходим по комнатам нашего общего дома и притворяемся, что мы все еще муж и жена. Но после той пьяной ночи Грэм, похоже, перестал жертвовать собой. Прощальные поцелуи становились все более редкими. Приветственные поцелуи полностью прекратились.
В нашем браке он наконец-то опустился до моего уровня.
Либо ему есть за что чувствовать себя виноватым, либо он наконец перестал бороться за выживание брака.
Но разве не этого я хотела? Чтобы он перестал так упорно бороться за то, что принесет ему только больше страданий?
Я нечасто пью, но держу в доме вино на крайний случай. Сейчас, кажется, как раз крайний случай. Первый бокал я выпиваю на кухне, глядя на часы.
Второй выпиваю на диване, наблюдая за подъездной дорожкой.
Вино мне нужно, чтобы развеять сомнения. Я смотрю в бокал, и мои пальцы дрожат. Желудок наполняется беспокойством, словно я нахожусь внутри одного из своих ночных кошмаров.
Я сижу на дальней правой стороне дивана, поджав под себя ноги. Телевизор выключен. В доме темно. Я все еще наблюдаю за подъездной дорожкой, когда в половине восьмого, наконец, появляется машина Грэма. Я отчетливо вижу его, когда он выключает мотор, а фары тускнеют и гаснут. Я его вижу, он меня – нет.
Он сжимает руль обеими руками. И сидит, и сидит в машине, словно меньше всего на свете ему хочется оказаться дома, со мной. Я делаю еще один глоток вина и смотрю, как он прижимается лбом к рулю.
