Женщина теряет веру в своего мужа и рушится её привычный мир. Когда любимый человек предает доверие, остаётся лишь боль и разочарование. Но жизнь продолжается, и нужно найти в себе силы начать всё заново, несмотря на глубокие раны прошлого.
Как все люди помирают, так и он. Срок пришел, видать, вот и помирает.
…В больницу Ольгу долго не хотели ее пускать.
– Посещение – с трех до четырех, – бубнила регистраторша. – Завтра приходите.
В конце концов Ольга сунула регистраторше коробку московских конфет, купленных для учителя, и та сменила гнев на милость.
В палате было душно, пахло лекарствами, немытым телом, больничной кухней. В углу пациенты резались в домино, на койке у окна усталая женщина с запавшими глазами уговаривала страшного, желтого мосластого мужика покушать домашнего.
Григорий Матвеевич лежал, до подбородка накрытый ветхой больничной простынкой, – такой маленький, такой старый, что у Ольги сжалось сердце. Она села рядом, взяла его за высохшую, почти бестелесную руку. Григорий Матвеевич был очень плох. По привычке бодрился, но было видно, с каким трудом дается ему каждое слово.
– Что это вы так… взбаламутились, Оленька? Вот полежу, отдохну, да и стану опять…
Ольга сжала его руку, погладила по заросшей седой щетиной щеке:
– Григорий Матвеевич, вы лучше молчите… Вам нельзя утомляться.
Стариковская лапка в Ольгиной ладони дрогнула:
– Как… хорошо. Хорошо, голубушка…
– Что?
– Что мы повидались. Скучаю я без вас, Оленька, так скучаю. Письма по три раза перечитываю, в шкатулке храню, где покойной Марьи Никитичны письма, там и ваши. Рад, что… что… рисуете… что… в Москве…
Исчерпав запас сил, Григорий Матвеевич прикрыл глаза. Ольга молча гладила его по руке. Григорий Матвеевич, кажется, на пару минут задремал, потом открыл глаза, заволновался:
– Оленька! Ключи-то! Ключи! Ах, пень старый!..
– Какие ключи, Григорий Матвеевич?
– Да вот эти самые… от квартиры… только беспорядок… уж давно… не ждал… Вы… не обессудьте.
Он попытался сесть на кровати, но тут же опять откинулся на подушку. На лбу выступила испарина, дыхание сделалось частым, тяжелым.
Ольга склонилась над стариком, поправила простыню:
– Все хорошо, Григорий Матвеевич, все хорошо… Мне ключи не нужны, я тут, с вами посижу… Отдыхайте, все в порядке…
– Нет-с, ночевать тут я вам не позволю… Не позволю, и как хотите… Вот отдохну, и мы с вами… Как раньше… По улицам гулять…
Старик улыбнулся и снова закрыл глаза. Больше он в сознание не приходил.
Московские гостинцы – конфеты, сервелат, лимонную карамель Бабаевской фабрики, которую Григорий Матвеевич так любил, – Ольга раздала больничному персоналу. Получив в загсе свидетельство о смерти, она поехала на квартиру учителя. Нужно было привезти костюм для похорон.
