От всех нас. На память.
Матрёшка подскочила с ковра первая, и уже бессовестно вытрясала из деревянной коробки содержимое, когда Костя встал.
— Да не нужно было, Эль, — смутился он. Обнял меня. Тяжело вздохнул. — Я и так вас не забуду.
— И всё же носи, — вздохнула и я.
— Спасибо, — прижался он губами к моему виску, а потом развернулся к Матрёшке. Присел. — Ну как, нравится?
И я могла бы смотреть на это бесконечно: как она пыхтит, Костя улыбается, противоударные часы то и дело падают. Но в дверь позвонили.
Этого не может быть! Просто не может быть!
Ошарашенный, я так и стоял у машины, хлопая глазами. И чувствовал себя, словно сорвал джек-пот. Это же тот парень, которого я принял за отца чуда, что ранило меня в самое сердце. А, значит, это чудо — её дочь. Её — А-А-А-А-А! — дочь!
Тряхнув головой, чтобы согнать оцепенение, я достал с заднего сиденья цветы. Да плевать, что этот Костя подумает, если я возьму сейчас и просто заявлюсь. Меня и так чуть не перекосило, когда он Эльку по-хозяйски облапил. Если я буду представлять, чем они там занимаются, пока я протираю штаны в машине, я уже ему не только руку сломаю, если он ещё раз к ней прикоснётся, а голову откушу.
Плевать, что было до меня. Всё. Теперь я есть. И она — моя.
Отложив цветы, теперь я выбирал какого из медведей взять. Я нечаянно скупил полмагазина, когда решил купить её дочери игрушку. И теперь у меня на заднем сиденье поселился целый плюшевый зверинец. Но проблема была в том, что я не смогу унести это всё в руках за раз. Я сунул в задний карман джинсов самого маленького медвежонка и выбирал которого ещё взять, когда возле машины кто-то охнул.
— Осторожно! — рванул я к женщине, что видимо оступилась или споткнулась о бордюр. Взмахнув сумкой, она неловко пошатнулась, присела. И пыталась опереться на машину, но промахнулась и чуть не упала.
Точнее, упала бы, если бы не схватилась за мою руку.
— Ох! — опёрлась она тяжело, неловко, и болезненно скривилась. — Спина! В спину вступило.
— Держитесь крепче! — перехватил я её повыше. И она буквально повисла на мне.
— Сейчас, сейчас. Пройдёт, — кряхтела. И чувствовала бы себя, наверно, неловко, если бы действительно так не прихватило. — Простите.
— Да, ничего, ничего, — успокаивал я, стараясь помочь чем мог.
И она, немного придя в себя, вроде бодро сделала шаг, но на втором опять болезненно присела, опираясь на меня.
Обычная женщина. В беретике. С косынкой на шее. По-весеннему. Ни полная, ни худая. Ни молодая, ни старая. За пятьдесят.
