Из зимнего солнца вырывается жестокий ветер, как будто уничтожая все вокруг. Усталая старушка летит по асфальту, словно светлая тень на холщевом пальто и деревянной тростке, которая кажется не просто средством для держания равновесия, но и залогом ее жизни в этом мире.
Даже неприятно. Не по-мужски это. И Верка все завидовала: любовь. Я б тоже мог сидеть да за руку ее держать, любой дурак бы смог, толку-то от этого, узоры, что ли, на ее морде разглядывать? Мужик, не знаю, как тебя по-отчеству, дай еще разок поправиться, — ласково обратился он к Берсеньеву.
— Перебьешься, — отмахнулся тот.
— И что ты за человек…
— Скверный, в чем ты сможешь убедиться очень скоро, если еще раз от темы отвлечешься.
— Понял. Про Ирку с ее очкариком я все рассказал, про что теперь?
— Ты Верку в последний раз когда видел?
— Тогда и видел.
— С чего ты взял, что дома она не появлялась две недели?
— Так я каждый день ходил. Даже ночью. Думал, с хахалем ее здесь застать.
— Что еще за хахаль? — поинтересовался Сергей Львович, слегка утомившись.
— Нарисовался тут один. Месяца два назад. Верка меня тогда тоже выгнала, придравшись к выпивке. И ключи отобрала. Прихожу я, значит, а на диванчике мужик сидит. Морда холеная, ногу на ногу закинул, точно он здесь хозяин. Я Верку вызвал на кухню и спрашиваю, что за крендель. А она: «Дурак, это просто знакомый, и вообще, тебя мои гости не касаются». Хотел я ей вмазать, но у меня принцип: баб не бить. Короче, ушел без скандала, но в душу мне закралось подозрение, которое усугубилось, так как потом я дважды приходил, и дверь она мне не открыла, хотя в квартире точно кто-то был.
— Значит, две недели ты пытался застать ее с новым другом? — спросил Берсеньев.
— И с другом, и одну. А ее нет.
— Но в квартиру ты не заходил?
— Конечно, нет, раз про ключ только вчера вспомнил. Но Верки точно не было. Свет не горел… и соседей я расспрашивал. Никто ее эти дни не видел. А тут еще из банка позвонили, это стало последней каплей. Она, значит, где-то прохлаждается, а я кредит плати.
