Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
И в это время над головой со стороны леса прошла трасса, послышался басистый стук крупнокалиберного пулемета. Немцы сразу залегли и начали торопливо отползать назад, к бронетранспортеру.
– Ну, вот так, ектыть! – И Нелюбин поднял голову над щитом ДШК, утер кулаком напряженную слезу.
Капитан Солодовников посмотрел в бинокль и одобрительно кивнул:
– Да, Кондратий Герасимович, быстро ты сменил декорации.
– Малого жалко. Нашли кого послать.
– Ползут. – Комбат долго не отрывался от бинокля. – Твои ребята пошли.
– Слава тебе, Господи. Лавренов за артиллериста и за рацию голову бы снял.
– Да уж. Не обходит тебя Лавренов своими милостями.
Все в полку знали, чью Звезду носит на своем кителе, пошитом из прекрасного генеральского сукна, майор Лавренов."
"После драки на днепровском плацдарме старший лейтенант Нелюбин около месяца провалялся в армейском госпитале. В глубоком, по его представлениям, тылу, километров за сто от фронта. В тишине, в тепле, в женской заботе и холе.
Оказывается, может. Именно здесь, когда Кондратий Герасимович наконец освободился от забот о своих солдатах, от каждодневных докладов взводных командиров, от опасности, которая могла прилететь в любое мгновение с той стороны, из-за кольев с колючей проволокой, он снова затосковал о доме. Раны уже подживали, затянулись, и свежие рубцы, еще не загрубевшие, младенчески-нежные, зудели, будто искусанные платяными вшами места.
