В мире литературных схваток участники рискованно решали судьбу своего рассказа, пытаясь вырваться из толпы и стать победителем. Здесь каждый жесткий отбор вызывал бурную драку мнений и голосов, создавая интригующую атмосферу ожидания и напряжения.
«Голову перегрел на солнце», – вторила им мать.
Одна только бабка почесывала жидкую бороденку и молчала. Но глядела при этом так, что отец первый спросил, чего это она выпучилась, как вальгальский сурок.
– Мальчишка-то порченый! – проскрипела старая карга.
– Что?
– Пить не могёт! – сокрушенно вздохнула бабка. И присовокупила: – Слабак!
К двадцати годам Хольми Бракс целиком испил чашу, но не ту, которую ему предлагали, а чашу отверженного. Он стал изгоем в дружных компаниях. Девушки отказывались с ним встречаться, едва узнавали о его беде.
– Непереносимость алкоголя лечить мы не научились. Сказать по правде, нужды не было.
Хольми обреченно кивнул."
"Какая уж тут нужда, когда весь гномий народ начинал день, похмеляясь, и заканчивал, добивая жбанчик рябиновки, асбестовки или сладкой бзденьки. Гномы пили, бухали, квасили, бражничали, прикладывались, потягивали, хлебали и заливались огневкой, дерюжником или простецкой хмелягой, прерываясь лишь на сон.
Любой гном, даже тот, который с трудом вязал два слова, мог пропеть оду корнедури.
А крепкая прозрачная слюдянка! А тягучий базальтник, в котором на просвет видны комариные ножки! Зеленая светящаяся мховка, мутная ракушайка, сланцевка, от которой тянет в пляс, и сизый гранегон: где глотнешь, там и сядешь.
Весь этот огромный мир наслаждений оказался для него закрыт.
