Он сидит на скамейке, забравшись в собственный уголок тишины и безмятежности. Звуки улиц кажутся гулкими шепотами жизни, за которыми он не желает бежать. Этот особенный март, когда солнце старается пробудить мир после зимней спячки, только усиливает его отчуждение. Он здесь один, словно выждавший в сторонке, предвкушая какой-то неведомый выбор....
С Гамсахурдиа, с Китовани — со всеми, с кем можно и нельзя. Разве у него есть время защитить бедного Манучара? А ты говоришь, я глупый. Может, умный очень, что семью свою кормить могу.
— Я был не прав, Манучар. — Дронго вздохнул. — Значит, нет выхода?
— Есть, есть! — почти закричал Манучар. — Верни все, как было раньше. Когда сто семьдесят рублей — большие деньги. Когда никто не убивал на улицах Тбилиси, когда мы все братья были — русские, азербайджанцы, армяне, грузины, осетины, абхазы. Верни все, как раньше было.
— Не могу, Манучар, — серьезно ответил Дронго, — и не хочу. Раньше тоже не все хорошо было.
— Про Сталина говоришь, да? Он сколько людей убил? А сколько спас во время войны? Говорят, стрелял маршалов. Может, их нужно было стрелять, иначе не победили бы на войне. При Сталине люди как жили, мне дед рассказывал. Вах! Какая жизнь была! А при Брежневе! Теперь лучше, да? Не говори ничего, не могу слушать. — Манучар вскочил со скамейки, размахивая руками.
— Час политбеседы закончился, — поднялся Дронго.
— Что? — не понял Манучар.
— Убедил. С Давидом, конечно, лучше. Только есть еще одна вещь, которая дорого стоит. Чтобы человек уважал себя.
— Какая вещь? — обернулся к нему Манучар.
— Совесть.
Обратно из парка они шли молча, пока наконец Манучар не сказал:
— И я не прав, и ты не прав. Договорились?
— Чудак человек, это я не прав. Получаю сто тысяч долларов и лезу со своими советами. А ты прав, Манучар, абсолютно прав.
Они нашли небольшое кафе у входа в парк, сели за столик.
— Значит, так, — чертил схему Дронго. — Он выезжает из банка по вечерам один. Это я сумел установить. Юрков — бывший полковник милиции, его знает весь город. Он не возит с собой по вечерам охрану.
— Почему?
— Почему мужчина, да еще семейный, не берет охрану?
— К подруге ездит, — догадался Манучар."
"— Ах, Манучар, жалко, тебя женщины не слышат. Только настоящий грузин может назвать женщину подругой. «Любовница» действительно слово нехорошее, но подходящее.
— Еще к Русакову нужно заехать, — мечтательно произнес Манучар, сжимая кулаки.
— В другой раз. — Дронго разозлился.
