В непонятной Варшаве 1893 года начинается сюжет о ловких финансовых махинациях и жестоких уловках в мире страхования жизни. Книга раскрывает дьявольскую истину французского поднадежного журнала, способную навредить не только доверчивым клиентам, но и целым медицинским сообществом....
Ответ верный, пристав?
– Так точно, господин Пушкин… Жулик не должен быть доктором…
Стянув с головы шляпу, Австидийский прижал ее к груди.
– Господа… Прошу вас… Это была ошибка… Слабость… Такой урок мне… Простите… Бес попутал… Все верну до копейки… Простите… Прошу, не надо суда… Пожалейте…
– Закон суров и не знает жалости, – сказал пристав.
Доктор уткнулся лицом в шляпу и зарыдал. Плечи его тряслись. Пушкин дал знак, чтобы не перегнуть палку. Носков не возражал: по натуре он не был кровожадным, посчитав, что обидчик получил сполна.
– Господин пристав подумает о снисхождении при одном условии, – сказал Пушкин.
– Да, да, все что угодно! – Австидийский отер шляпой слезы.
– Два дня назад Лазарев прибежал к вам утром, чтобы залечить ожог. Он сказал, что случилось?
Такого вопроса Носков не ожидал, но виду не подал.
– Митенька сильно ругался… Говорил, что дочка господина Алабьева плеснула ему в лицо кипятком, еле увернулся. Грозился, что дорого заплатит… Я ему повязку сделал…
– Петрушка невесту выбирал…
Австидийский решительно не понял, при чем тут Петрушка.
– Ничего подобного не сообщал…
– Лазарев говорил, как отомстит?
– Нет, конечно… Митенька же хитрый…
– Лично мадемуазель Алабьеву знаете?
– К сожалению, не бывала у меня…
– Как умерший молодой человек оказался у вас в кабинете?
Всхлипывая и тяжко вздыхая, доктор рассказал, как городовой приволок с улицы чуть живого, как он пытался помочь, дав лекарство, и какое испытал удивление, когда расстегнул сорочку. Дальнейшее полиции известно.
– Берите лист бумаги, пишите признательные показания, – сказал Пушкин. – После чего господин пристав решит, как с вами поступить.
Австидийский был готов на все, лишь бы не оказаться под судом.
Носков испытывал такую благодарность к чиновнику сыска, что готов был сделать для него все, что угодно. В границах разумного, конечно. Например, отвести в мертвецкую.
– Где городовой встретил этого человека? – спросил Пушкин, пересекая двор участка.
– На Большой Пресненской, у него пост рядом с мостом.
– Благодарю, Михаил Николаевич, что заметили улику…
– Лучше вы разберетесь, чем на участке тело будет висеть… Мы его не трогали, лежит, как нашли…
Воздвиженский уже гостеприимно распахнул ворота мертвецкой и зажег смотровую лампу."
"Молодой человек вытянулся на столе. Свободный галстук висел хомутом, сорочка распахнута до пояса.
