В вышине мерцающие проблески портят мрак бескрайних космических пространств, а внутри стрэйнджера* нарастает напряжение: Стэн осматривает чистящим сканером корабль, готовясь к важной миссии. Опоздавший экипаж уже подключен, и Войс выглядит спокойнее, чем обычно — лишь дрожь в руках свидетельствует о том, что он все еще испытывает тревогу перед взлетом....
Пытаясь успокоиться, я сжала в ладони патрон, который по привычке все время устанавливала на дверную ручку, и переставила его на стеклянный столик.
Тик-так, тик-так.
Часы обострили мой слух, и я нервно накрыла их подушкой, взятой с дивана.
Потом мне на глаза попался криво лежащий на полу коврик. Его я поправила ногой, а затем зачем-то сдвинула стоящую на полке вазочку.
— Масик, скажи что-нибудь, — первым не выдержал Стэн, и меня прорвало:
— Тройня. Твою космическую флотилию, Стэн… Я тебя грохну. Нет, я тебя пристрелю, а потом еще раз пристрелю, а потом — контрольный в голову.
— Масик, успокойся, тебе нельзя нервничать.
— Не называй меня этим слюнявым «Масик», — скатываясь в истерику, воскликнула я, стукнув Стэна по груди кулаками.
Больно, по-моему, было только мне, потому что казалось, будто я ударилась руками о железобетонную стену.
— Как скажешь, солнышко, — разговаривая со мной, словно с душевнобольной, проворковал муж, целуя мои руки, чем вывел меня из себя окончательно.
— Солнышко? Да я скоро буду размером с нейтронную звезду.
— Рыбка моя, не надо так волноваться. Я уже обо всем договорился с Райдэком. Рожать будем на Проктэрре. У них по этой части медтехнологии самые передовые, — невозмутимо сообщил Стэнфорд.
— Рыбка твоя? Будем рожать? Это я буду рожать. Вернее, икру метать. И не надо приписывать себе мои заслуги.
— Как скажешь, моя девочка. Конечно, твои.
— Ты меня вообще слышишь, Стэнфорд? Их там трое…
— Слышу, Масик. Это охренеть как круто, — разулыбался во все тридцать два он.
Черт, вывести из себя этого паразита — все равно, что стрелять по мишени холостыми патронами. Я сдулась. А Стэн подхватив меня на руки, донес до дивана и, усадив на колени, прижал к своему плечу мою голову.
— Масик, что не так? Что тебя беспокоит? Только скажи. Все порешаем.
— Я боюсь.
Сейчас я говорила Стэну истинную правду.
— Чего ты боишься, маленькая моя? Я же рядом. И я так сильно вас люблю, — его большая ладонь нежно накрыла мой еще совершенно плоский живот, и меня пробрало до слез и мурашек.
Вот так просто Стэн взял и решил, казалось бы, самую неразрешимую задачу моей жизни, сказав, что нас любит. Нас. Всех.
