Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Около четырёх часов назад здание вокзала захватили террористы. Переговоры не увенчались успехом. Снаружи были слышны выстрелы и крики людей. Мы не знаем, кого они успели убить и сколько осталось в живых.
Сигнал опять пропал, но через пару секунд появился:
– Прошло уже шесть часов с момента захвата здания вокзала террористами. На место прибыл мэр города.
– Скажите, возможен ли штурм, и сколько ещё нам ждать?
– Следует быть осторожными, – сказал мужской голос, – там прежде всего невинные люди.
– Но террористы их убивают…
– Дело в том, что при штурме может погибнуть ещё больше людей.
Радио опять затрещало, мы переглянулись все.
– Что, чёрт возьми, происходит? – смотрел на приёмник Полянский.
– Всё уже хорошо, всё хорошо, – улыбался старик.
Хосефа улыбалась тоже, смотря на яркий свет из окна.
Радио снова включилось:
– Буквально несколько минут назад спецслужбами города было принято решение пустить усыпляющий газ. Скажите, может ли это помочь при штурме и почему газ не пустили раньше?
– Концентрация газа должна быть высокой, чтобы нападавшие не успели его заметить.
– Вы слышите, начался штурм!
На фоне голоса журналиста послышалась отдалённая стрельба.
Я вскрикнул от боли.
Сигнал снова пропал.
– Простите, я вас так и не осмотрел, – склонился надо мной Полянский. – Поднимите рубашку, Берроу.
– Я уже поднимал.
– Повернитесь спиной.
Я повернулся.
Полянский молчал, как и Хорхе.
– Что там?
– Вам стреляли в спину. У вас пулевое, – сказал виновато Полянский, – и как же я раньше вас не осмотрел… Должно быть, кто-то из тех подонков всё-таки в вас попал.
Дверь тамбура отворилась, занося с собой голоса и шаги. Я никогда не слышал тех голосов. Люди приближались к нашим дверям и встали толпою. Это были они.
Все, кто ещё минуты назад были мертвы в тех самых вагонах, все оказались живы. Они смотрели на нас, смотрели на свет, бьющий из окон, и тоже ничего не понимали.
– Посмотрите-ка меня ещё раз.
Полянский поднял мою рубашку и обомлел.
– Ну, что там? Ну, говорите.
Он молчал.
– Там ничего, – сказал, смеясь, Хорхе, – всё затянулось!
– Но это же невозможно! – Полянский смотрел на меня, на Хосефу, что сияла здоровым румянцем, на покойников без признаков смерти, и не мог ничего сказать.
