Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Он увеличивался, разрастаясь, поглощая весь мрак вокруг, и вот я уже перед ним, прохожу через слепящий поток и морщусь – ослепительно больно смотреть.
Свет постепенно стихает, я открываю глаза: всё тот же вокзал, те же люди… и я совершенно не помню, как здесь оказался, но это уже не важно. Я взглянул на табло – поезд до Нью-Дема прибывает через десять минут. В моей руке спортивная сумка, я бегу к кассам вокзала, боясь не успеть.
Сегодня на вокзале было особенно холодно.
– Один билет, пожалуйста.
У касс обычно не протолкнуться.
– Один билет до Нью-Дема. 7-й вагон, – сказал женский голос из небольшого окошечка.
Я не любил поезда. Но самолёты не любил больше. Из них невозможно сбежать.
– Один билет, пожалуйста, – сказал голос позади меня, – один билет до…
Этот тип сейчас возьмёт купе рядом со мной.
– Один билет до Нью-Дема, – повторили ему из окошка.
Точно.
Я всегда изучал соседей у кассы. Если мне что-то не нравилось или вызывало хоть толику подозрений, я мог взять и другой билет.
– Тоже до Нью-Дема? – повернулся ко мне этот парень с вылизанной донельзя причёской.
– Да, – ответил я, – до Нью-Дема.
– Значит, вместе поедем.
– Значит, вместе…
32
Поезд
Поезд мчался на скорости вниз.
Нас отбросило к стенке.
Хосефа открыла глаза. Взгляд её был ясный и светлый. Она смотрела на нас, улыбаясь.
– Всё это время противоядие было у меня, – сказал Полянский, смотря на неё.
– Я вспомнила, кто вы…
– Я тоже.
Она положила руку ему на плечо и всепрощающе улыбнулась.
Я посмотрел в окно – всё мчалось перед глазами так быстро, как ещё не мчалось никогда. Ярким светом, кучными облаками проносилось мимо наших окон, мимо этих же окон проносились и лица людей – я видел отца и мать, и себя, ещё совсем ребёнком. Они берут меня на руки и несут во двор, я показываю на небо. Какие белые сегодня облака, говорит мама, как нарисованные, и целует меня.
– Как нарисованные, – повторяю я.
– Что? – оглянулся Полянский.
– Облака, как нарисованные.
– Это сгустился туман.
Звук захлопнувшейся двери. В коридоре чьи-то шаги.
Мы не сдвинулись с места. Полянский загородил собою Хосефу, я уже ничего не ждал.
Шаги подходили ближе.
Мы услышали трескучие звуки и голоса, пробивавшиеся через тот треск. Это радио, понял я.
В дверях стоял старик Хорхе и улыбался нам.
