Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
– Выйти можно только при одном условии, – сказал Полянский и посмотрел в окно, а потом на меня.
Я почувствовал, как вибрация под ногами нарастает, и если раньше за окном ещё были видны столбы, то сейчас не было видно почти ничего.
– При каком ещё условии? – спросил господин в очках.
Ему, наверное, было хуже всего. Ведь для того, чтобы оказаться в этом кошмаре, он заплатил дважды.
– Если поезд вообще остановится, – уже совершенно спокойно сказал доктор.
Все, кто был в этом купе, разом переглянулись.
– Я думаю, нам здесь уже нечего делать, – сказал доктор и закрыл пассажиру глаза.
Люди вышли в коридор и выстроились возле окон. Никто не хотел садиться на свои места, а уж тем более спать и закрывать двери.
– И что, никто ничего не слышал, перед тем как убили этого бедолагу? – спросил старик.
– Я слышала, в коридоре кто-то бегал, – сказала вдова.
– Это были мы, – ответил Полянский, – я и мистер Берроу. Мы как раз проверяли, открыты ли двери.
– Значит, во время убийства вы двое были в коридоре и не видели никого? – смотрел на нас старик с ребёнком.
Все молчали.
– Как же он тогда вышел, этот убийца? – всхлипывала вдова. – Он же должен был как-то уйти? Не мог же он просто исчезнуть из купе этого господина.
– Самоубийство? – предположил ботаник.
Все молчали.
– Исключено, – сказал Полянский.
Никто не спрашивал почему. И только мы знали про Хосефу: два самоубийства в одном купе – это ещё менее реально, чем убийца в поезде.
– Я думаю, будет лучше, – сказал всё тот же ботаник, – если двери в наших купе закрываться не будут.
– Почему это так лучше? – спросила вдова.
– Мы будем слышать друг друга. А может, и видеть, – сказал он. – Не знаю, как вы, а я намерен спать вот прямо здесь, в этом самом коридоре. Я, знаете ли, не люблю подозрений так же сильно, как любой опасности, и если все будут видеть, что всю эту ночь я проспал здесь, а под утро умрёт ещё кто-то, то я буду вне подозрений.
– А если умрёте вы? – спросил старик.
– Тогда я буду последним, кого можно будет подозревать, – вздохнул он.
– Никому я не угрожаю, – почесал тот седой подбородок. – О подозрениях начали говорить вы, а не я.
Девчушка всё это время была у старика на руках и тоже чесала щёку, поцарапавшись о грубую щетину деда.
– А вы думаете, никто из нас, – указал на всех пальцем ботаник, – не подозревает соседа? Я буду спать в коридоре! Так себе здесь и постелю!
– Я думаю, это лишнее, – сказал Полянский.
