Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Но зачем туда мне?
Я не знал, блефует ли доктор, но на психа он был не похож, как и на потерявшего память. С другой стороны, кем он был на самом деле, я тоже не знал.
– А кто вы, вы помните? – спросил я.
Полянский посмотрел на меня с горькой усмешкой, как смотрят на тех, от кого не ждали удара, будто я заставил его расплатиться за его же недавнюю откровенность.
– Помню, – сухо сказал он.
– Всё ещё доктор?
– И он тоже.
Странный он был, этот Полянский, не помнить того, что было два дня назад, даже стресс не мог так отшибить память.
Я вспомнил запах вечера и полыни, придорожной полыни, я остановился и пошёл вдоль дороги… А потом?
Ах да, по пути у меня сломалась машина, и меня подвёз какой-то мужик на высоком, как дом, траке, в кабине, пропахшей освежителем воздуха и китайской лапшой.
– Может, вы тоже от кого-то бежали? – посмотрел я на доктора.
– Тоже? – удивился он.
– Я имею в виду, как Хорхе, да и не только он. Этот поезд кишит беглецами.
– Не знаю, – прислонился к дверям Полянский, – не знаю ничего, – тёр он виски.
На него было жалко смотреть. Да, он был чертовски жалок.
– Или за кем-то, – стоял я на своём. – Вы могли за кем-то бежать, например за Хосефой? Вы же сказали, что помните её.
– Но тогда и она должна меня помнить. – Он вдруг осёкся и замолчал.
Мы оба молчали и смотрели наверх. Лампа над нами зашипела невнятным треском, треск нарастал с каждой секундой, а после исчез совсем, пропустив первые искры и осветив всё вокруг.
– Свет дали, – сказал Лембек.
Непонятный страх очернил и без того напуганные лица. Я опять почувствовал боль в животе.
– Что это значит? – подошёл к нам новенький парень. Из носа его уже не текло. Кровь застывшей кляксой размазалась по щеке.
