Автор
Ленинград весной 1974 года выглядел как во времена кратких радостей: солнечно и тепло, а люди шли по своим обычным дорожкам. Трофимов, известный вузы Ленинграда ученый, ступал уверенно, словно шагает на зарплату за тридцать тирских шекелей — символическую оплату за работу с секретными документами в Эрмитаже.
Когда приехали в управу, то первым делом Рутков и Лобов попытались допросить Серпа. Тот, как и следовало ожидать, показания давать отказался, только матерился и угрожал оперативникам, особенно Лобову. Очевидно, ему было стыдно за проявленную слабость: правильный блатной не должен был под стволом мента ложиться на пол. А он лег, и значит, «потерял лицо»! Теперь ему следовало «отмываться», что он и пытался сделать.
– Ты, сука мусорская! – орал он на Лобова так, что на шее вздувались жилы. – Думаешь, я пушки твоей сраной испугался?! Да знаешь, сколько раз я на стволы ходил?! Я бы всю вашу кодлу порвал, если б трезвый… А я на ногах не стоял, вот и отрубился, упал на пол!
Если держаться этой версии, то вполне можно отмазаться от позора. Если, конечно, среди братвы не найдется авторитета, который в эту отмазку не поверит. И если менты не станут целенаправленно его форшмачить…
– А если бы ты один был, я бы тебя зубами загрыз!
– Если бы да кабы, во рту выросли грибы!.. – передразнил его Лобов. – Если бы не лег на пол, сейчас бы лежал в морге, рядом со своим брательником!
Это вызвало очередную вспышку ярости.
– За Молотка я еще спрошу! С вас с живых шкуру спущу и кишки наружу выпущу!
– Ладно, ладно, все грозятся, все нас пугают, – устало сказал Рудков. – Только мы как сидели в своих кабинетах, так и сидим, а где те, кто грозились?
Серп замолчал. Порыв ярости прошел, кураж испарился, и сейчас он напоминал простреленное колесо, из которого вышел воздух.
– Давай лучше по-существу поговорим, – продолжил подполковник. – Разбой на квартиру коллекционера признаешь?
– Ниче я не признаю, – сказал задержанный и отвернулся.
– Ну смотри, тебе жить!
На этом допрос закончили. Серпа отправили в камеру, а Лобов с Рутковым пошли в ближайшее кафе, поужинали в молчании и выпили водки для снятия стресса. Конечно, для подобных случаев оперативному составу УР хорошо бы иметь специальные расслабляющие таблетки, но таких таблеток пока не придумали, поэтому приходится использовать общедоступное средство.
– Не нравится мне Глумов, – сказал Рутков, когда ужин подходил к концу. – Уж больно у него физиономия была стрёмная и глазки бегали. Так всегда бывает, когда человек хочет какую-то гадость сделать.
Его предчувствия оправдались. На другой день стажер пришел смурной, будто с похмелья. Ни с кем не здоровался и старался не встречаться глазами. Уткнулся в бумаги и сидел молча.
– Слышь, Виталий, что случилось? – улучив момент, спросил Лобов.
