Автор
Ленинград весной 1974 года выглядел как во времена кратких радостей: солнечно и тепло, а люди шли по своим обычным дорожкам. Трофимов, известный вузы Ленинграда ученый, ступал уверенно, словно шагает на зарплату за тридцать тирских шекелей — символическую оплату за работу с секретными документами в Эрмитаже.
Может, свой подаришь?
– Что? – писклявым голосом спросил Трофимов. – Какие шекели?!
– Те самые! – бомж оскалил щербатый рот, буравя его наглым взглядом. – Которые тебе за предательство полагаются!
– Кка-кко-е прр-едд-дательль-сстт-вво? – заикаясь переспросил он, чувствуя, что сейчас упадет в обморок. – Кк-тто ввы тт-акк-ой?
– Я Васильев Петр Петрович, все меня Васькой кличут. Обычный гражданин, порожняки не гоняю, никому лапшу не вешаю, живу, как получается! Накосячил – получил, отбыл и опять живу!"
"Лицо его, вроде обычное лицо бродяги, как-то неуловимо изменилось: глубже прорезались морщины, брови изломанно поднялись, напомнив остроконечные крыши скворечников, а глаза темнели черными кругами, будто служили влётными отверстиями в них… Теперь это был лик некоего страшного и важного существа, которое имеет право говорить подобным тоном.
– Честного и порядочного из себя не строю, не брешу своим с три короба! Не то что ты, сучье вымя!
У Ивана даже не было сил возмутиться.
– Ввы мме-ння с кк-емм-тто сс-ппу-тта-лли…
– Да чего там путать? – неожиданный оппонент вразвалку подошел поближе. От него воняло помойкой. – Ну-ка, покажь, что у тебя в кармане?
Трофимов полез в брюки и, к своему изумлению, вытащил узенькие красные трусики с кружевной оборкой.
– Ой! – он хотел сунуть улику обратно, но Васька ловко выдернул ее из дрожащих рук и издевательски засмеялся.
– Мне сгодится! Тебе все равно мало, это же не тридцать сребреников! Ты, можно сказать, вообще ни за что продался! За киску, которая у любой бабы имеется! И у тебя дома есть, тебя дожидается! А ты вон как поступил… И идешь, как порядочный, будто ничего и не было! Небось, какую-нибудь брехню придумал, чтобы отмазаться и опять быть чистеньким! Да ты еще хуже Иуды!
– Не ори, – втянув голову в плечи, Трофимов огляделся. Не считая кошек и воробьев, во дворе никого не было. А птицы и животные, если и слышали его перепалку с бомжом, никому не расскажут.
– Боишься, шкура? – во весь щербатый рот оскалился бомж. – Ну, иди к жене, отчитывайся! Попробуй отбрехаться! Мне когда-то Верка за меньшее, чуть бутылкой башку не снесла!
Трофимов бросился в подъезд, дверь за спиной громко хлопнула. Знакомые стены, привычные запахи должны были успокоить, но сердце колотилось как бешеное.
