В темном камерном пространстве напряжение нарастает как волна. Его взгляд искажен злобой, но я чувствую его внутреннюю одиночество. Он мрачно окидывает глазами унылый уголок изолятора: "Лера, повеселилась?" — шипит он через стены камеры, но мы знаем, что это призыв к сговору....
Подступает ближе ко мне и, нагло заглядывая в глаза, выдает:
— И секс у вас будет дважды в неделю, строго по расписанию. В определенной позе. Чтобы костюмчик не помялся.
Разглаживает невидимые складки на моих плечах. Ее прикосновения опаляют даже через плотную ткань пиджака. Пробивает двести двадцать, откидывая меня в состояние пещерного человека.
Я уже не контролирую свои собственные порывы, и они бешеной волной вырываются наружу.
До Лерки запоздало доходит, что все, доигралась. Пытается сбежать. Поздно.
Я ловлю ее.
— Зараза. Ты мне весь мозг уже вытрахала!
— Я еще даже не начинала.
Даже сейчас она не сдается, вызывая бешеное желание наказать. Проучить, поставить на место. Я все еще дурею от нее вот такой: вульгарной, пропахшей ночным клубом и стылой камерой. Презираю себя за это. Хочу сжечь, вытравить ее из своих мыслей. А напоследок хорошенько отодрать. И мне уже пофиг на все.
Задираю короткий подол, буквально срываю с нее трусы. Она вырывается, а я зверею еще больше:
— В чем дело, Ёжик? Все как ты любишь. Не скучно, с огоньком. Или это слишком для тебя?
— Не называй меня так!
Ежом была, ежом и останется. Наглым, рыжим, бестолковым.
Я хлопаю по голой заднице, а потом нагло просовываю руку между ее ног и пальцами врываюсь внутрь.
Твою мать… Она не просто сырая. Она течет, как конченая сука, постанывая от нетерпения. Сама прижимается ко мне, трется.
У меня такой стояк, что яйца аж звенят.
Плевать на все.
Пряжка, молния, брюки. Рывками. Зверея от желания оказаться внутри нее.
Одним толчком, до самого упора. Она горячая как печка. Сжимает меня, мычит, выгибаясь навстречу.
— Заткнись.
Просто заткнись, твою мать!
Я зажимаю ее рот рукой и, как одержимый вколачиваюсь в податливое тело. К черту нежность, сдержанность, здравый смысл. Просто трахаю.
Я схожу с ума. Как всегда, только с ней, только из-за нее. Где тот рассудительный Демид, который всегда думает головой, игнорируя эмоции? Где он? Нет его.
Вместо него долбаный олень, у которого идет нескончаемый гон.
Она стонет мне в ладонь, царапает стену ногтями, дрожит. И в какой-то момент выгибается, бьется в моих руках. Ее горячая плоть пульсирует, сокращается, сжимает так сильно, что делаю еще несколько толчков и срываюсь следом. В черную бездну, из которой нет возврата.
Перед глазами темно. В ушах звенит. Ебаный катарсис.
