В темном камерном пространстве напряжение нарастает как волна. Его взгляд искажен злобой, но я чувствую его внутреннюю одиночество. Он мрачно окидывает глазами унылый уголок изолятора: "Лера, повеселилась?" — шипит он через стены камеры, но мы знаем, что это призыв к сговору....
Мне кто‑нибудь может объяснить, как вообще это безобразие оказалось в моей квартире? Что это за приступ добродетели я вчера словил? Идиот.
Выхожу следом за ней в коридор и жду, когда эта ведьма соберется. Пора ее выпроваживать из моего дома. Она меня напрягает. Какой‑то резонанс в груди на каждый ее взгляд, каждое слово.
Из ванной доносится какая‑то возня и ругань, потом дверь распахивается, громко бахнув по стене, и на пороге появляется моя ночная гостья. Наспех одетая и такая возмущенная, что чуть ли не жаром пышет.
— Ты! — яростно тычет пальцем в мою сторону пальцем, — ты!
Я подпираю плечом стену и исподлобья смотрю на эту чуму:"
"— тебе не кажется, что у тебя проблемы с формулировкой мыслей.
Она пропускает мою фразу мимо ушей и выпаливает на одном дыхании.
— Я поняла, почему ты называешь меня Ёжиком!
— Умница.
— Ты видел мое белье!
— Я тебе больше скажу… я его снимал.
Мне нравится, как эта коза краснеет. Нравится выбивать ее из состояния равновесия. Это какая‑то странная игра, смысла которой я пока не понимаю.
— Мне не нравится это прозвище!
— Переживешь. Раз я не знаю твоего имени, то буду называть, как захочу.
Она шипит, как маленькая злая кошка, но все равно не признается. Вместо этого идет к двери.
— Куда собралась?
— Ухожу! Или нельзя?
— Скатертью дорога.
Наблюдаю за тем, как она путается со шнурками на кедах. Мой взгляд ее явно нервирует. Тоненькие пальчики подрагивают от возмущения и каждое ее движение — как маленький взрыв.
Наконец, с обувью покончено. Рыжая выпрямляется, водит взглядом по сторонам, явно что‑то выискивая, а потом недовольно выдает:
— Где моя сумка?
— В душе не ведаю.
Смотрю на нее и давлюсь странной смесью эмоций. Мне хочется, чтобы она поскорее свалила, злюсь оттого, что мерзавка не называет свое имя, испытываю дикую потребность приструнить, поставить на место, и еще внутри ворочается что‑то чему я не могу дать определения.
Она бросается к двери, будто за ней черти гонятся.
— Стоять!
Этот ее топ, сползающий на одно плечо и белый лифчик, светящий сквозь дырки, просто бьют по глазам. Бесит, что в таком виде будет расхаживать по улице.
— Еще чего!
Огненные всполохи в ее глазах выводят из себя. В ней все не так! Неправильно. Шумная, невоспитанная, наглая. Неблагодарная!
— Я сказал стоять, — цежу так холодно, что у самого зубы сводит.
